Русские люди


       
ВЫПУСКИ

Рубрики
Проза
Поэзия
Русские люди
Русская провинция
Тени минувшего
Наша вера
Странники
Мнение
Приглашение
к разговору
Наши фоторепортажи
Увлечённые
Сверхнаучные знания
Даты
Эксклюзивные интервью

Тематические обзоры


ГОСТЕВАЯ КНИГА


 
 

Аркадий ВИНИЦКИЙ
Россия

 

КОМАНДИРОВКА ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

 

«…Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако – сильно».

Иосиф Бродский

 

1.Москва – Норильск

Заканчивая Московский инженерно-строительный институт им. В.В. Куйбышева, я, как и любой другой студент, мечтал остаться в родной альма-матер, на родной кафедре теплоизоляционных материалов. Начиная с третьего курса, я уже работал на полставки лаборантом, летние каникулы проводил в стройотрядах и, как член комитета комсомола вуза, отвечал за это направление. Коля Виноградов, сейчас губернатор Владимирской области, в то время был секретарём факультетского комитета комсомола, и я помогал ему, как мог. Факультет постоянно завоёвывал институтское переходящее красное знамя.

Наш декан, фронтовик Юрий Сергеевич Буров, получив от заведующего кафедрой, тоже фронтовика Юрия Павловича Горлова ходатайство об оставлении меня на кафедре, тут же подписал его.

Огромная аудитория, длинная красная дорожка, стол комиссии по распределению, по-волжски окающий голос Юрия Сергеевича:

- Есть мнение оставить Вас на кафедре теплоизоляции. Вы согласны?

- Согласен! – и я выскочил из аудитории в объятия своих друзей. Приятно вспомнить…

Однако наш ректор, чужой институту человек, выскочка, откуда-то с периферии, выполняя решение партии и руководствуясь личными убеждениями, распределение не подписал, считая, что представителям определённой национальности в науке делать нечего. Не убедило его ни моё армейское прошлое, ни институтское настоящее, ни личные просьбы заведующего кафедрой - кстати, бывшего секретаря парткома института. Декан уже заступиться за меня не мог – скоропостижно скончался.

Потом начались мытарства с трудоустройством. ЦК КПСС бдительно следил за судьбой выпускника МИСИ, и, в конце концов, я оказался в конструкторском бюро по железобетону при Госстрое РСФСР.

Там обстановка была творческой. Как только начальник отдела выходил за двери, мужики снимали с кульманов служебные чертежи и накалывали «калымные», работая над ними с бешеной производительностью. Женщины доставали вязание. Кто не умел ни того, ни другого, предавались трёпу и блаженному безделью.

Уже в первый день, придя домой, я всё проанализировал и понял, что очень скоро могу стать таким же, как и эти, в общем-то неплохие, но живущие по непонятным мне законам люди.

На счастье в мою судьбу вмешалось советское правительство, которое к тому времени очень озаботилось растянутыми сроками и низким качеством строительства в стране, и поручило Госстрою СССР разобраться, с чем это связано. Госстрой в свою очередь подошёл к делу основательно и начал проверку качества железобетонных изделий, выпускаемых соответствующими заводами, расположенными от Владивостока до Калининграда и от Кушки – правильно, до Норильска. Финансировался этот проект довольно неплохо, а экономический эффект оценивался в зависимости от затраченных средств. Все передвижения осуществлялись самолётами, телефонные переговоры не лимитировались и т.п.

Начальник конструкторского бюро, понимая, что от нашего коллектива профессиональной отдачи не получить, переключился на новый проект. Нашёлся и подходящий для командировок, уже в возрасте работник, который кульман и, очевидно, семью видел в страшных снах. Он с удовольствием взялся за дело и попросил в помощники меня. Нам вручили разработанные Госстроем методики, удостоверения (Владимир Михайлович, так звали моего старшего, являлся председателем комиссии Госстроя СССР), и мы приступили к проверкам.

Проходили они так. Мы приезжали на очередной завод, представлялись руководству, в помощь нам выделяли начальника ОТК и начальника лаборатории. Я с их помощью приступал к проверке, а Михалыч с важным видом доставал из портфеля свидетельства о своих изобретениях (их, по-моему, было два), и начинал разводить главного инженера завода на предмет их внедрения. Чем дальше от Москвы был город, в котором мы находились, тем легче у него шел этот процесс. К концу проверки он обычно получал аванс за внедрение и мы уезжали. О финансовых успехах Михалыча судить не могу, он о них не рассказывал. Бизнес есть бизнес.

В Москве я несколько дней обрабатывал результаты, на которых, кстати, бизнес Михалыча никак не сказывался. Методики были составлены толково, и выводы по нашим поездкам делались довольно верные. За первые полгода работы я побывал на 12-15 заводах в самых разных концах страны и имел уже достаточное представление о производстве железобетона.

Предстояла командировка в Норильск. Михалыч закапризничал и как бы по семейным обстоятельствам ушел в отпуск. Я поехал один. Вручили мне удостоверение председателя комиссии, и 24 августа 1974 года я ступил на норильскую землю.

Так по воле ЦК КПСС, изгнавшего меня из родного института, и советского правительства, затеявшего проверки (за что я этим, канувшим в Лету структурам пожизненно благодарен), я нашел свою судьбу, а она – меня.

На комбинате меня встретил Василий Нилович Коляда, до 1939 года строитель укреплений на советско-польской границе, а с 1939 года – заключенный Норильлага. К моменту нашей встречи Василий Нилович был главным строителем Норильска и лауреатом Ленинской премии.

Коляда меня подробно обо всём расспросил, дал в помощники Льва Михайловича Квурта, которого все называли «министром иностранных дел управления капитального строительства», и Леонарда Владимировича Чалого, главного инженера управления строительных материалов. Эти люди впоследствии стали моими главными учителями в норильской жизни.

Коляда также распорядился выделить мне номер люкс в гостинице «Норильск», в здании, которое занимает сейчас управление комбината. Через много лет я узнал, что моя тёща, заключённая Норильлага, копала котлован под это здание…

Посмотрел я завод железобетонных изделий и ужаснулся. По всем технологическим законам в этом помещении можно было делать тысяч 40-50 кубометров продукции ограниченной номенклатуры. А делали 140 тысяч! Делали всё, что можно изготовить из железобетона, включая четырнадцатиметровые сваи, которые перерабатывали двумя кранами! Вместо песков, которых не нашли в Норильске, использовались «хвосты» обогатительной фабрики, очень мелкий материал, что приходилось компенсировать повышенным содержанием цемента.

Более того, на заводе был открытый полигон по изготовлению железобетона. Я спросил у заводчан, при какой температуре окружающего воздуха они останавливают полигон и консервируют его на зиму. В ответ услышал:

- Никогда. Он работает круглогодично.

Посмотрел сырьё, продукцию и понял, что завод этот я проверять не могу. Опыт производства был уникальным. Никакими методиками Госстроя он не предусматривался.

Главный инженер завода Михаил Арсентьевич Шкидько вызвал начальника ОТК и начальника лаборатории, я им отдал методички, объяснил, как ими пользоваться, и сказал: «Заполняйте», очень надеясь, что они, грамотные специалисты, не будут слишком увлекаться своими несуществующими успехами, а выведут что-нибудь средненькое, что я спокойно подпишу.

Последующие три дня я осматривал комбинат. Познакомился с обогащением, добрался до «хвостов», спускался под землю на «Комсомольском», оценил строительную площадку будущего Талнахского домостроительного комбината. Затем поехал на завод за материалами.

О боже! Они написали правду! Благо, карандашом…

Мы закрылись с Чалым в кабинете. Я ему объяснил, что с такими данными я обязан выдать предписание об остановке предприятия. Кстати, применение проверяющими штрафных санкций было предусмотрено, вплоть до остановки производства, и даже поощрялось.

Какого чёрта! - думал я при этом. Ну, работал этот завод до проверки 20 лет, и пусть дальше себе работает. Ни одно изделие завода не выходит за пределы Норильска. К тому же министерство не строительное, а цветной металлургии. Вообще непонятно, как завод попал в число проверяемых.

Напишу что-нибудь нейтральное, решил я. Повторную проверку сюда не пришлют, а мне, даже если «подсекут», ничего не сделают – в худшем случае выговор объявят. Таков был ход моих мыслей. Забегая вперёд, скажу, что так всё и получилось. Умнейший и очень тактичный Николай Васильевич Мякошин, принимавший в Госстрое мой отчёт, сразу уловил написанную мною туфту, и я ему всё откровенно рассказал. Немного подумав, он согласился с моими аргументами.

Ну, а тогда я откорректировал таблицы, заполненные честными сотрудниками завода, и пришёл на доклад к Коляде. Судя по всему, ничего нового я ему не сообщил.

Василий Нилович спросил, как я провёл время в Норильске. Квурт стал перечислять предприятия, которые мне показали.

- Постой! Всё производство да производство. А бабу вы ему нашли? – спросил он у Льва Михайловича.

Я выручил Квурта, сказав, что я не бабник, а рыбак. Посмеялись.

- А не хотите у нас поработать? – вдруг спросил Коляда. Вопрос был ко времени. В конструкторском бюро мне прилично надоело, и я уже вёл переговоры с Мурманском о должности начальника цеха домостроительного комбината. Правда, тамошний начальник отдела кадров уже поинтересовался, почему такой молодой, толковый и перспективный специалист - и вдруг еврей?

На вопрос Василия Ниловича я ответил, что, мол, когда поступит предложение, тогда и буду думать. На том и расстались.

Позднее в беседе Квурт хитренько так спросил меня, кем я работаю в Госстрое СССР. Мне было стыдно признаться, что работаю я не в Госстрое СССР, а в конструкторском бюро последней шавкой, инженером-конструктором третьей категории с самым низким окладом, какой только бывает, – 100 рублей в месяц. Поэтому категорию себе я повысил на один уровень – инженер-конструктор второй категории.

- Там нет таких штатных единиц, – возразил всезнающий Квурт. – Самая низшая должность – главный специалист. А какой оклад?

- 120 рублей, - я повысил себе и оклад.

- И хватает?

- Ещё и на кино остаётся.

- Да? – как-то очень заинтересованно спросил Квурт. – А я вот 750 получаю, и мало.

Тогда я ещё не знал, в скольких норильских семьях наступает праздник, когда Лёве начисляют зарплату – алименты он платил честно.

Обменялись телефонами, а когда через месяц встретились со Львом Михайловичем в Москве, он продиктовал мне текст заявления о приёме на работу на имя заместителя директора комбината по кадрам Игоря Сергеевича Аристова. Еще через месяц, когда я был в командировке в Нальчике, проверял домостроительный комбинат, позвонила мама и сообщила, что мне пришёл вызов из Норильска. Я свернул проверку и вернулся домой. «Приглашаетесь на работу на Норильский горно-металлургический комбинат в должности начальника полигона завода железобетонных изделий с окладом 304 рубля в месяц». И подпись: «И.С. Аристов».

Потом был семейный совет, на котором последнее слово осталось за очень мною любимым и уважаемым Марком – мужем сестры, бывшем северянином. Он сказал: если уж и уезжать из Москвы, а уезжать мне надо, то ни в какой Мурманск, а именно в Норильск, и строить там жизнь.

На прощальный ужин в ресторане «Будапешт» я занял у мамы сорок рублей. Гостями были мой начальник и начальник отдела кадров. Мне нужна была запись в трудовой книжке, что я инженер-конструктор второй категории. Кроме того, надо было избежать перераспределения через Министерство образования СССР, которому (перераспределению) я как молодой специалист и выпускник вуза союзного значения подлежал в обязательном порядке.

Вышел я с банкета инженером второй категории (оказывается, уже как полгода назначенным на эту высокую должность) и с трудовой книжкой, в которой значилось: «Уволен из КБ по железобетону по собственному желанию».

2. С приездом!

И вот 24 числа, но уже декабря, в воскресенье, стояли на крыльце аэровокзала «Алыкель» я, три чемодана с книгами весом 104 кг и рюкзак с вениками для бани. Я вдыхал морозный воздух и смотрел то на звёзды, то на соседа - мужика с охотничьими лыжами и зачехлённым ружьём. Сойдя с крыльца, я ступил на эту землю и вошёл в город, точно патрон в обойму. И никогда, ни одной секунды не пожалел об этом.

Единственным человеком, которого я успел хорошо узнать, был Лев Михайлович Квурт, и я, сдав чемодан и рюкзак в камеру хранения аэровокзала, поехал к нему. Предварительно я звонил ему из Москвы, но дату приезда не назвал.

Хотя и временно, но жил он как султан в двенадцатом, «итээровском» общежитии - в женском подъезде, в отдельной комнате площадью примерно шесть квадратных метров, с отдельным туалетом и небольшой кухней-прихожей в полтора метра. В общежитии было три телефона – на вахте, у коменданта и у Льва Михайловича.

Вахтёрша, которой я сказал, что мне нужен Квурт, вдруг заулыбалась, и, указав на апартаменты Льва Михайловича, дала ключ, сообщив при этом, что меня уже ждут.

В комнате, кроме старого раскладного дивана, умещались два разномастных стула и стол. Стол был накрыт. Закуски, коньяк, рюмки – всё дышало ожиданием гостя, то есть меня. Я снял пальто и стал ждать гостеприимного хозяина.

Жрать хотелось. Через полчаса дверь в прихожую открылась, в проёме показалось мужское лицо. Незнакомец оглядел меня, и на лице его отразились изумление, непонимание, досада. Он произнёс:

- Здравствуйте, извините. – И исчез.

Я промучился, глотая слюну, часа два. Наконец, пришёл хозяин:

- Привет! А ты как сюда попал?

Оказывается, Лев Михайлович вошёл в положение друга, отправившего свою жену в отпуск, и на два часа предоставил ему в распоряжение своё фамильное поместье. Друг пришёл заранее, украсил, как в песне, «наш уголок цветами», и отправился встречать свою знакомую. В это время появился я.

Всё разъяснилось. Правда, одного я так и не понял: что имела в виду вахтёрша, когда сообщила мне: «Вас ждут»?

Мы с хозяином отобедали, чем послал бог, вернее, друг Льва Михайловича. Потом мне объяснили основные правила:

- Ко мне ты будешь обращаться на «ты», называть Лёвой. Жить будешь здесь, спать со мной на этом диване. Скоро я получаю квартиру, останешься в этой комнате.

Забегая вперёд, скажу, что в полной мере вкусить радости жизни с Лёвой мне не пришлось. Квурт постоянно находился в командировках, оправдывая своё звание «министра иностранных дел». А через пару месяцев съехал на новую квартиру, привёз молодую жену и зажил новой, высокоморальной жизнью.

Утром следующего дня Чалый меня представил начальнику Управления предприятий стройматериалов Валентину Максимовичу Голубенко. Всё оформление, кроме медкомиссии, проходило в УПСМ, и через три дня, 27 декабря 1974 года я вышел на работу на завод железобетонных изделий.

3. Крановщицу уволить!

Директору завода Николаю Павловичу Епишеву было тогда уже за шестьдесят. Высокий, выше меня, элегантный, всегда одетый в серые костюмы, светлые или тёмные - по сезону (он не признавал чёрный цвет), стрижка, как принято говорить, «с баками». Обладатель уверенного звучного голоса, с прекрасными манерами, ухоженными руками, он походил, скорее, на английского лорда, а не на директора существующего за пределами цивилизации завода железобетонных изделий. Николай Павлович перечислил мои основные обязанности.

В стране проходило сразу несколько кампаний. Одна из них призывала к снижению числа инженерно-технических работников. По этому показателю отчитывались ежемесячно. Например, объединили должности инженера по технике безопасности и инженера по рационализации и изобретательству, а заодно и председателя профкома. Технолог бетонного узла, арматурного и формовочного цехов был в одном лице. И так далее. Зарплату при этом платили одну. Так вот, я получил такую «поляну»:

1.Диспетчеризация доставки нашей продукции по стройкам, включая Дудинку.

2.Руководство коллективами складов готовой продукции, в первую очередь крановой группы.

3.Контроль над изготовлением продукции на полигоне.

4.Приём заказов и изготовление нетиповых изделий в деревянной опалубке.

5.Ответственность за так называемую реализацию, которую на тот момент очередной директивой включили не только в текущую отчетность, но и в плановые показатели, напрямую влияющие на премию. Хочешь не хочешь, а выпущенную продукцию до начала следующего месяца необходимо было вывезти за пределы предприятия.

Потом, спустя какое-то время, я узнал, что работавший до меня на этом месте специалист отвечал только за полигон. И еще позднее я узнал, что от начальника управления поступила команда:

- Засунуть этого парня в самое г…, причем по уши. Не потянет, переведём каким-нибудь начальником бюро, вылезет – получим хорошего специалиста.

Меня ничего тогда не смущало, и я пошёл знакомиться с коллективом. Мне повезло: люди, с которыми мне предстояло работать, все как один были добросовестными и опытными, и я своими командами особо навредить не мог.

На второй или третий день моей работы пришлось празднование Нового года. Начальник формовочного цеха Володя Кох-Татаренко позвал меня в заводскую компанию. На мою попытку принять участие в складчине он отрезал:

- В первый раз ты наш гость.

Праздновали в кабинете художника на втором этаже отдельно стоящего здания. Как мне пояснили, руководство об этом знать не должно - в комплекте с остальными проводилась кампания по борьбе с пьянством на производстве. Главный инженер Михаил Арсентьевич Шкидько, абсолютно непьющий человек, как-то после работы спускался по лестнице основного здания, учуял спиртной дух из вентиляционного отверстия и по запаху вышел на кабинет главного энергетика Славы Набока, который отмечал свой день рождения. Чувство юмора, снисходительность к человеческим слабостям не входили в число основных достоинств Михаила Арсентьевича. Над всем у него доминировало чувство ответственности и верность делу. После грандиозного скандала решили собираться в другом здании.

Я с головой окунулся в работу. Настороженность, с которой меня поначалу восприняли заводские, постепенно развеивалась. Ко мне перестали приглядываться и приняли в свою среду. Люди были очень интересные. Многие с непростой и яркой судьбой.

О директоре Епишеве я уже начал рассказывать. В 1936 году он работал простым прорабом на строительстве ТЭЦ-1 в Якутске. Видимо, пробное бурение площадки было выполнено халатно, поэтому часть свай, а с ними и угол здания «поплыли».

Прочитав в газете «Якутская правда» статью о происках врагов народа на строительстве ТЭЦ и не дожидаясь развития этого вопроса, Николай Павлович быстро собрался, полетел в Москву и получил назначение в разворачивающийся и набиравший силу «Норильскстрой».

Жизнь его изобиловала событиями, иногда довольно трагическими. Но его ангел-хранитель обладал, видимо, очень большими возможностями.

В начале 40-х годов Епишев возглавлял строительство одного из аэродромов «подскока». Их строили сразу несколько, для того чтобы обеспечить вывоз никеля с комбината до ближайшей железной дороги. В то время транспортные самолёты не были рассчитаны на дальние перелёты. Рабочие были, конечно, заключенными, очень ценившими эту удалённую от Норильлага с его порядками «командировку».

Осенью в районе стройки с нескольких баржей выгрузили часть депортированных и сосланных на Енисей поволжских немцев. Естественно, учредили комендатуру и назначили коменданта. Первое время он командовал только немцами и в дела стройки особенно не лез. Но то, что он творил, сейчас бы назвали беспределом.

Положение ссыльных рабским называть было нельзя. Оно было хуже. Привезли их накануне зимы с минимумом провианта, сбросив дополнительно несколько топоров, пил и лопат.

Николай Павлович стал потихоньку привлекать ссыльных к работе, за которую, чем мог, платил. С продуктами в его команде было более или менее. К тому же он распоряжался хоть и небольшим, но денежным фондом, и местные охотники обеспечивали стройку лосиным и медвежьим мясом. Епишев немного помог ссыльным гвоздями, проволокой, плотницким инструментом – надо же было к зиме обустраиваться. И крупный разговор с комендантом не заставил себя ждать.

Главным аргументом Николая Павловича было ускоренное строительство аэродрома. Комендант, с которым Николай Павлович с самого начала категорически отказался участвовать в попойках, отступил, но ничего не забыл. С оказией он стал отправлять на Епишева доносы, исподтишка гадить.

С полной силой конфликт разгорелся, когда Николай Павлович взял на работу поварами нескольких женщин, у которых были дети, а других загрузил стиркой. Своих же мужиков, ранее работавшими поварами и разнорабочими, отправил на стройку. Комендант, который «обобществил» в свою пользу и кучки прихлебателей всех прибывших в ссылку женщин, не вынес этого решения и пошёл в открытую.

Однажды одна из прислуживавших коменданту женщин через свою подругу сообщила Николаю Павловичу: комендант очень возмущен тем, что из Красноярска нет ответов на его доклады. Поэтому он решил арестовать Епишева, посадить в каталажку и с первым пароходом под конвоем отправить в Красноярск. А если будет сопротивляться, то и просто шлёпнуть.

Угроза была реальной. И Николай Павлович той же ночью сел в небольшую лодку и вместе с ледоходом за неделю добрался до Дудинки, а потом и до Норильска, до руководства стройкой. С комендантом вскоре разобрались, и Епишев благополучно завершил строительство аэродрома.

Николая Павловича до конца жизни удивляло, как он выжил во время этого путешествия. Лодку не раздавило льдами, хотя ледоход останавливался. Из-за того, что в любой момент могла начаться новая подвижка, нельзя было покинуть лодку, чтобы отогреться на берегу, у костра. Промокший, замерзающий, почти не спавший неделю, Епишев даже не заболел.

В Норильске Николай Павлович руководил большими стройками – ТЭЦ-1, медный завод. Однажды взрывали котлован под ТЭЦ. Взрыв состоялся, но показался слабым. Николай Павлович не утерпел и побежал к котловану. И в это время сработал основной массив взрывчатки. Епишев исчез в туче дыма, пыли и камней. Когда рассеялся рукотворный туман, Николая Павловича не было видно. Люди боялись подойти к котловану: вдруг еще раз рванёт? Но позвонить и доложить начальству о том, что Епишев погиб, кто-то успел. Пока судили и рядили, что дальше делать, из-под кучи камней вылез Николай Павлович. Он и объяснил причину своего «воскрешения»: поскольку близко подошёл к месту взрыва, то всю выброшенную породу пронесло над ним. Ну, оглох ненадолго, ну, полежал немного - и вот я здесь, здравствуйте!

На правое ухо Николай Павлович с тех пор не слышал. И докладывать ему было желательно, стоя слева.

Однажды свой очередной отпуск Епишев проводил в Сочи, в «Заполярье». Обратный билет он взял в санаторной кассе, и все знали, на какое число, на какой рейс и т.д. Пришло время отъезда.

Собрав вещи и уже приехав в Адлер, Николай Павлович вдруг сказал жене:

- Я тысячу лет не ездил в поезде, не слышал, как стучат колёса.

Они сдали билеты на самолёт и отправились на железнодорожный вокзал. Вечером самолёт, на который у Епишевых были куплены билеты, сразу после взлёта упал в море и затонул. Не спасся ни один человек. Родственница жены дала в Норильск телеграмму: «Римма и Коля погибли».

Очень удивился Николай Павлович, когда через три дня вышел на работу и увидел собственный портрет в траурной рамке и ошеломлённые лица сотрудников. По заводской легенде деньги, собранные коллективом на похороны, Епишев забрал себе в качестве моральной компенсации.

Со временем в цех он спускался всё реже и реже. Но однажды, принимая на заводе какую-то высокопоставленную делегацию, пришёл в цех и молодцевато забрался на боковую стенку только что открытой парокамеры. Завод, как я уже заметил, был приспособлен к увеличенному объёму выпуска продукции, и габаритов кое-где не было. Правда, висел плакат с надписью «Негабарит». Николай Павлович из-за газа его не видел, звонок подъезжавшего справа крана не слышал, и крановщица кабиной столкнула его в камеру. Все окаменели, поняли, что случилось непоправимое. Глубиной камера была пять метров плюс стена, с которой падал Николай Павлович, метр высотой. Дно у камеры бетонное, из-за пара ничего не видно. Да и возраст у директора солидный. Шансов не было!

Но через пару минут по лестнице стропаля из камеры вылез Николай Павлович и стал отряхивать костюм. Он ухитрился при падении приземлиться на ноги!

- Крановщицу уволить! – первое, что он сказал.

Потом, правда, поостыл и его убедили в том, что крановщица не виновата.

Он приезжал в Норильск на празднование 50-летия комбината. Я вёл по минватному цеху его и вместе с легендарным Абрамом Генриховичем Вайншенкером – в 1938 году вторым секретарём ЦК комсомола Украины, бесправным зэком Норильлага с того же года и начальником УПСМ после реабилитации.

- Вот, Абрам Генрихович! – говорил Епишев, обняв меня за плечи. – Какой парень вымахал! Мой воспитанник. Ох, и драл я его! Но и рекомендацию в партию дал.

Вайншенкер, улыбаясь, на это ответил с иронией:

- Да, Коля, ты всегда был строг, но справедлив!

4. «…с вами просто опасно работать»

Производством на заводе командовал главный инженер.

Если бы на свете существовала инструкция под заголовком: «Что должен делать на заводе главный инженер», то в её основу обязательно была бы заложена деятельность Михаила Арсентьевича Шкидько. Он скрупулёзно выполнял всё то, что, по его пониманию, входило в его обязанности, и всё, что требовали вышестоящие инстанции. Обладая колоссальным запасом прочности, он, тем не менее, нервно реагировал на всякий официоз. Комбинатская проверка по какому-нибудь пустяшному поводу, инспектор госгортехнадзора или санэпидстанции – все контролирующие органы приводили его в очень напряженное состояние. Только работая на заводе, я понял, каким шоком для него был мой приезд с инспекционной проверкой по линии Госстроя.

Однажды он вызвал меня к себе. В кабинете сидел незнакомый мне подполковник. Михаил Арсентьевич открыл какой-то каталог и показал мне чертежи железобетонных плит. Плиты были какой-то странной формы. В правом верхнем углу чертежей было написано: «Для служебного пользования».

Явно пересиливая себя, Михаил Арсентьевич распорядился:

- Срисуй! Перед формовкой позови меня.

- Да пусть возьмёт каталог, – вмешался военный.

- Нет! – подскочил главный инженер. – Вы здесь не вмешивайтесь. Срисуй! – повторил он мне.

В целях повышенной конспирации мы должны были изготовить деревянную опалубку сами, а не заказывать её, как обычно, на деревообрабатывающем заводе.

Перед формовкой мы позвали Михаила Арсентьевича. Я показал ему пару узлов, которые уже от себя добавил в армирование. На всё новое и неожиданное он обычно смотрел с выражением брезгливости и опаски, как на неизвестное и скорее всего ядовитое пресмыкающееся. Когда он увидел мои дополнительные узлы, это выражение исчезло.

- Хорошо, - сказал он.

Выходило, что я всё правильно понял.

- Дай свои эскизы, - потребовал Михаил Арсентьевич. И, порвав их на мелкие кусочки, засунул в карман пиджака.

Подполковник Карпенко, с которым мы позднее сдружились на почве преферанса и рыбалки, рассказал мне, что эти изделия были подлафетными плитами для пусковых ракетных установок, размещаемых на «Медвежке».

Работать на складах было очень тяжело. Брака скопилось на них за многие годы немыслимое количество - в основном, сваи и панели. При отгрузке по ним приходилось лазить, как обезьянам. Процесс был травмоопасный.

По большому счёту я бы эти изделия браком не назвал. Трещины, раковины, небольшие сколы – таковы были браковочные признаки. Ничего серьёзного там и быть не могло. Михаил Арсентьевич навёл в этом вопросе железный порядок. Просто выкинуть панели за территорию боялись: вдруг кто-то из «умных» начальников спросит про них? По тем же причинам боялись и раскидать их по территории и засыпать щебнем, а где-то и подлить бетона, создав тем самым нормальные условия для движения транспорта.

Подполковник Карпенко, который строил на «Медвежке» большой комплекс, подписал бумагу, я сходил с ней в проектный институт, потом в управление капитального строительства, и завод получил право ставить индекс «М» (малоэтажное строительство) на ранее забракованных панелях, включать их в отчёт по выпуску и реализации. Карпенко изготовил панелевоз, и через три месяца восемьдесят процентов панелей уже были на «Медвежке».

Те же действия мы повторили с Петей Боруновым, который в то время получил задание построить производственные корпуса норильской зоны специального режима: сваи с индексом «О» (одноэтажное строительство) в течение полугода перекочевали на территорию зоны.

Однажды ко мне подошёл молодой парень, представился комсомольским секретарём космофизического полигона и сказал, что для расширения полигона ему необходимо какое-то количество свай, причем бракованных. Завод имел право отгружать брак под гарантийное письмо заказчика, не включая эти объёмы в отчётность по выпуску, а только списывая с себестоимости расходы по выпуску брака. Стоили эти изделия дешевле каталожных на тридцать процентов.

Я прикинул и назвал комсомольцу цену. Он ответил, что такой суммой не располагает. Но ему эта стройка очень важна для карьеры и я должен его понять и помочь. Половину названной суммы он готов заплатить прямо сейчас и наличными. Я деликатно его послал. Больше никогда его не видел. И только сейчас, когда я пишу эти строки, кое-что сопоставил и понял, что этот парень был комсомольцем из совсем другой организации…

С «планом по реализации» мы справились довольно просто. В двухстах метрах от нас была база УПТК управления строительства с такими же складами, как у нас, только побольше. И вот когда к концу месяца я не успевал раскидать выпущенную продукцию по стройкам Норильского промышленного района, начальник базы, мой компаньон по рыбалке Костя Назаров, давал несколько машин, и необходимое для выполнения плана реализации количество продукции переезжало от нас на соседние склады, но уже другой организации.

Как-то раз очень пуржило, и эту операцию мы с костей выполнить не смогли. Договорились, что я отгружу ему продукцию железнодорожным транспортом. Сбегал в управление железной дороги, договорился на шесть платформ, три загрузил. Костя дал редкий в те времена «катарпиллар», я переставил платформы и загрузил ещё три. Получилось даже больше, чем надо.

А платформы не забирают. Снова побежал на «железку». Там сказали: «Сегодня не сможем. Завтра». А это следующий месяц! Попробовал убрать с территории «катарпилларом» - не потянул. А Костя уже в накладных расписался, даже деньги перевёл его бухгалтер.

Вызвал меня Шкидько. Доброжелатели ему обо всём уже доложили. Задал уточняющие вопросы, посмотрел на меня фирменным взглядом и произнёс сказочную фразу:

- Вы такой инициативный, с Вами просто опасно работать.

В план реализации отгрузку не включили, от части премии отказались, мне объявили выговор за срыв плана, дополнительно депремировали.

Через неделю с комбината пришёл новый приказ о порядке реализации, где среди прочего говорилось, что продукция, отгруженная железнодорожным транспортом, считается реализованной даже в том случае, если вагоны стоят на территории предприятия.

5. Два Ивана Ивановича

В апреле 1975 года я получил ответственное задание: изготовить на полигоне детали памятника героям войны. Памятник в честь тридцатилетия Победы в Великой отечественной войне должен был открыться на Севастопольской улице.

Требовался белый цемент.

Снабжением на заводе занимался Пауль Мартович. Эстонец, воевавший на стороне немцев, он после срока заключения работал на заводе начальником производства, а потом снабженцем. У него был свой кабинет, но застать его там не представлялось возможным. Проще было встать где-нибудь в цехе и ждать, когда минут через двадцать мимо тебя пронесётся Пауль. Его тут же надо было перехватывать и излагать свою просьбу. Потом минут пять приходилось выслушивать, что ты такой здоровый лоб, что ты так и не научился работать, что такие вопросы задают хотя бы за несколько дней, что ты в итоге ничего не получишь и сам в этом виноват. Но уже на следующий день, а часто и через несколько часов, возникал Пауль и орал:

- Дай людей разгрузить машину. Я тебе всё привёз!

Вот такой был горячий эстонский парень. Об одном связанном с ним казусе не могу не рассказать.

К февралю 1976 года кампания по борьбе с пьянством на производстве себя исчерпала. И женщины завода к 23 февраля вполне официально устроили нам праздник, совместив его с открытием новой столовой.

Встречали нас очень оригинально. Татьяна Павловна Федорцова, одна из негласных лидеров в коллективе, придумала следующее. Каждого входящего в зал встречали девушки с двумя корзинками – маленькой и большой. Из маленькой гость доставал бумажку с номером, по которому в большой корзинке ему находили подарок, разворачивали и вручали.

Пришла очередь Пауля. Он достал бумажку, назвал номер, из большой корзинки извлекли подарок – модель артиллерийского орудия, почти полную копию немецкого орудия калибра 75 мм, батареей которых в 1944-1945 годах командовал обер-лейтенант дивизии СС «Эстония» Пауль Элерма. Пауль невозмутимо взял пушку, сказал «Пу-пу» и пошёл к своему столику…

Белый цемент Пауль достал. Приехали архитекторы и скульпторы, среди них был известный в городе Боря Палей, и строительство памятника пошло полным ходом. По всем показателям мы успевали.

Начали формовать. Бригадир формовщиков Иван Иванович Винокуров отвечал за подготовку бетона на белом цементе. Бетон замешивался в специально выделенной и отмытой бетономешалке, а доставлялся на специально выделенном и тоже отмытом самосвале.

Невысокого роста, с седыми волосами, с идеальными, как жемчуг, зубами, красным лицом и яркими, небесного цвета глазами, Иван Иванович был к тому же обладателем невероятно кривых, как у профессионального кавалериста, ног. Кривизну подчеркивали сапоги с узкими голенищами. В силу своего возраста Иван Иванович физически работать уже не мог, поэтому занимался в бригаде организационными вопросами.

Он входил в комнату мастеров, срывал шапку, бросал её на пол и начинал топтать ногами, беззвучно открывая и закрывая рот. Обычно это означало следующее: бригада залила бетоном полпосуды, в это время с бетона сняли самосвал и отправили невесть куда, бетон начал схватываться, после смены людей он оставить не сможет, будет брак, отвечать за этот бардак он не желает и т.д., и т.п.

К этому моменту в разговор непременно вступала сменный мастер Тамара Волкова:

- Что ты орёшь, старый хрыч? – хотя Иван Иванович не издавал ни звука, а только топтал шапку. – Взяли у тебя самосвал под мусор на 15 минут, до конца смены ещё два часа, всё доформуешь спокойно, и нечего раньше конца смены отпускать людей.

Всё это сопровождалось специфической русской лексикой, которой Волчиха, так её звали подруги, владела в совершенстве.

После монолога Тамары к Ивану Ивановичу обычно возвращалась речь и он сиплым, шипящим, сорванным на севере голосом напоминал мне, что я начальник и должен навести порядок, что плана не будет, что блоки, которые они льют сегодня, нужны на стройке, и всё в том же духе.

Иногда на склады приезжал другой Иван Иванович - Максимов. Главный диспетчер норильской стройки, он предпочитал лично оценивать запасы железобетона. К слову, сделал он для этой стройки столько, сколько не сделал ни один другой человек. Спецтранспорт для новых, осваиваемых видов продукции, просто транспорт в сложных ситуациях - по любому поводу к нему можно было обратиться. Меня он называл сыночком, а по имени-отчеству стал величать, когда мне было уже под пятьдесят. Доработал Иван Иванович Максимов до конца 90-х годов.

Наблюдая со стороны, я видел, что Иваны Ивановичи знакомы, но демонстративно не здороваются друг с другом и даже отворачиваются при встречах.

Ивану Ивановичу Винокурову я приглянулся, и как-то после удачного закрытия нарядов он, дождавшись, когда смена переоденется и уйдёт, позвал меня, достал бутылку грузинского коньяка и открыл её. Вторую мы выпили уже у меня в общежитии.

Молодым пацаном он в компании таких же, как сам, ребят залез на склад кожевенного сырья на местной фабрике, за что и принял посильное и длительное участие в строительстве Комсомольска-на Амуре. Бригада, в которой он трудился, в какой-то момент заметила, что позволявшие себе критиковать действительность исчезали бесследно. А потом вычислили и «стахановца», сообщавшего о задушевных разговорах куда следует.

Кинули спичку. Жребий пал на Ивана Ивановича. Всё было сделано практически на виду, и Винокурову присудили «высшую меру социальной защиты». Для исполнения приговора его отправили куда-то на Урал, где он долгое время просидел в камере, ожидая расстрела. Постепенно его стали выводить на прогулку, потом доверили колоть дрова и разрешили свободный вход и выход из камеры. Через год в Советском Союзе отменили сметную казнь и заменили её Ивану «четвертаком» - иначе говоря, двадцатью пятью годами лагерей. С такими сроками сидели только в спецзонах – так Иван Иванович оказался в Норильлаге.

В начале пятидесятых Винокуров уже работал бригадиром в «Медьстрое», руководил которым Николай Павлович Епишев. Однажды бригада Винокурова получила спецзадание: остаться на вторую, ночную смену и подготовить эстакаду для сгона по ней нового экскаватора, который завезли на площадку железнодорожной платформой. На ночь бригаду оставили в рабочей зоне.

Народ в бригаде был ушлый. Где-то разыскали фрагмент старой, уже использованной эстакады, укрепили её, приспособили к платформе. И совершили немыслимое.

Экскаватор работал от напряжения шесть тысяч вольт. Рядом с железнодорожными путями проходила воздушная линия электропередачи с таким же напряжением. И бригада ухитрилась, не отключая линии, подать напряжение на двигатель экскаватора и согнать его с платформы своим ходом. К середине ночи экскаватор стоял на земле. По этому поводу Иван достал заветную, бережно хранимую бутылку спирта, кое-какую закуску, и бригада потянулась к столу.

В семь утра расконвоированный к тому времени Иван Иванович Максимов в должности диспетчера «Медьстроя» делал обход. Сооружение эстакады под разгрузку крана считалось в эти сутки самой важной работой. И Максимов пошёл посмотреть, что сделано. По пути находился бригадный балок, в котором горел свет. Максимов заглянул в окно и увидел застолье. Решив, что вместо строительства эстакады бригада загуляла, он к платформе не пошёл, но и в балок к гуляющей бригаде разумно не сунулся. Вернулся на вахту и уже там распорядился доставить к нему бригадира.

Ивана Ивановича Винокурова привели на вахту, где он выслушал предъявленные обвинения. Благородное возмущение вскипело в нём. И, схватив со стола телефон, Винокуров, по его образному выражению, «надел его на голову Максимову».

Закончить бы Винокурову свою биографию на Далдыкане, в расстрельной камере, не появись на вахте Епишев. Пользующийся непререкаемым авторитетом как у охраны, так и у зэков, Николай Павлович потихоньку приглушил скандал, благо, Максимов был в теплой шапке и травмы не получил. Винокурова отпустили, даже за организацию пьянки не наказали. Кстати, человеческие качества помогли Епишеву во время норильского восстания: в его кабинете зэки даже карандаша не тронули.

Много лет спустя, уже после амнистии, Иван Иванович Винокуров занедужил ногами, и его взял на завод железобетонных изделий назначенный туда директором Епишев.

Возвращаясь к строительству памятника на улице Севастопольской, замечу, что работу свою мы сделали нормально. Это подтвердило и время – всё-таки 35 лет прошло. Правда, партизанку пришлось переделывать.

Один из архитекторов вспомнил, что еще в институте что-то слышал о положительном влиянии гипса на свойства цемента. Гипс действительно добавляют к цементу, но в очень малых количествах – до полупроцента.

Иван, решив, что всё налажено, ушел обедать, и по команде архитектора в бетон добавили несколько мешков гипса. Ничего не зная об этом, мы залили партизанку и после пропарки к своему ужасу увидели рыхлую массу. Иван попытался поймать архитектора, но тот, правильно оценив ситуацию, удрал быстро и далеко. По счастью, время было, и мы успели переформовать бедную женщину.

Не могу не вспомнить ещё одну историю, связанную с полигоном.

Помощником у Ивана Ивановича Максимова был Коля Чучманский. Тихий, спокойный человек с четырёхклассным образованием.

Завод не выполнял план по изобретательству и рационализации. Главный инженер собрал инженерно-технических работников и раздал каждому задание: к завтрашнему дню подготовить столько-то рацпредложений. И чтоб авторами были рабочие, итээровцев и так хватает.

Я не стал морочить голову пролетариату, сел и от имени разных рабочих написал положенное количество предложений. Одно, особенно заковыристое, - от имени Чучманского, стараясь сохранить его разговорный стиль.

Предложения на комиссии зачитывались вслух. Когда зачитали моё, т.е. написанное мною от имени Коли, Михаил Арсентьевич Шкидько поёрзал в своём кресле и сказал:

- Только Чучманский мог написать такую х…!

И с фирменным выражением лица махнул рукой инженеру по БРИЗу: мол, принимай.

Меня довольно долго дразнили на заводе Чучманским…

В конце 1975 года руководство решило поменять подкрановые пути в цехе. Они были в жутком состоянии. Конечно, начальство хотело сделать, как лучше, а получилось… правильно, как всегда. Сроки сорвали, цех стоял. О месячном и квартальном планах не могло быть и речи. И что самое страшное – не просматривался и годовой. Сам по себе железобетон и на фиг не был нужен, но в годовом отчёте комбината стояла строка: железобетон.

А тут еще на завод приехал заместитель директора комбината по строительству Артём Андреевич Бобров. Человек жёсткий, сам хлебнувший лагерной баланды, на записке по поводу ремонта написал: «Затею Голубенко и Епишева по замене подкрановых путей считаю преступной. Бобров». Весомая резолюция!

Выручили нас опять Костя Назаров, институт «Норильскпроект» и горисполком.

Для очередной стройки снесли частные гаражи и горисполком обязал нас взамен построить новые. На остатках некондиции я двое суток подряд вместе с ОТК наносил букву «Г» (гаражные), пока 31 декабря экономист Неля Седова не сказала: «Хватит!».

Годовой план был перевыполнен на восемь кубометров. Про реализацию в это время уже забыли.

Рельсы поменяли. Но завод после этой истории как будто потерял силу. Вскоре убрали Николая Павловича Епишева, а за ним и Михаила Арсентьевича Шкидько.

Через год моей работы на комбинате меня вызвал главный инженер управления стройматериалов Леонард Владимирович Чалый и сказал:

- Предлагаю на выбор два варианта. Первый – главный инженер объединённого (старого и вновь построенного) завода железобетонных изделий. Второй – главный технолог строящегося завода минераловатных изделий.

Я взял день паузы, позвонил в Москву на кафедру Юрию Павловичу Горлову, и выбрал второй вариант.

Но это уже совсем другая история.

Март 2010 г.

 


 

 

Copyright © 2010-2011 "LES REFLETS - ОТРАЖЕНИЯ "