Русские люди


     
ВЫПУСКИ

Рубрики
Проза
Поэзия
Русские люди
Русская провинция
Тени минувшего
Наша вера
Странники
Мнение
Приглашение
к разговору
Наши фоторепортажи
Увлечённые
Сверхнаучные знания
Даты
Эксклюзивные интервью

Тематические обзоры


ГОСТЕВАЯ КНИГА


 

Главная | Контакты | Редколлегия


Главы из неопубликованного

Естер ПЕЛЕТ

ВИРТУАЛЬНЫЙ РОМАН

Часть первая

Глава 1

Ранним утром у озера

Городок Анси находится в юго-западной части Франции, в сорока километрах от Женевы. Он похож на хрустальную голубую чашу. По краям тянется цепь волнистых синих гор, покрытых лесом. Середину опоясывают нарядные аккуратные строения, утопающие в зелени и цветах. А на дне плещется в тон небу то синее, то зеленое, то голубое, а то и серое озеро с неизменными белоснежными лебедями. Озеро Анси – самое чистое в Европе.

Каждое утро с шести до семи я делаю десятикилометровую тренировочную пробежку по набережной, защищенной со стороны города аллеей развесистых столетних каштанов. Другая - это теряющаяся у горизонта голубая водная гладь, упирающаяся в лесистое нагромождение гор стену гор. Картина эта точь-в точь повторяет вытканный пейзаж на старом гобелене в парадном зале моего фамильного шато, где я живу на противоположной стороне озера.

В то декабрьское утро на беговой дорожке вдоль берега я не встретил ни одного бегуна. То ли вышел на пробежку раньше обычного времени, то ли спортивный народ в предвкушении наступающих рождественских праздников позволял себе поваляться в теплых постелях. Словом, я бежал один и упивался состоянием полного покоя и тишины. В прозрачном воздухе ощущался легкий морозец. Над озером стелился белесый туман.

Впереди возник тонкий силуэт. Расстояние между ним и мной сокращалось. Когда мы поравнялись, я увидел женщину. Мелькнуло ее длинное черное пальто, воротник которого она придерживала одной рукой под подбородком. Странно, но я успел заметить, что широкий отворот рукава приопустился, тонкая белая кисть отчетливо выделялась на черном фоне одежды, сливаясь со светлым расплывчатым пятном лица.

Я оглянулся. Со скоростью, равной моему бегу, дама отдалялась в противоположную сторону. Непонятное любопытство заставило меня сделать разворот. По велосипедной дорожке я повернул назад, незамечено обогнал незнакомку и снова побежал ей навстречу. На этот раз я специально замедлил бег, чтобы лучше разглядеть даму.

Через плечо на тонком длинном ремешке она несла маленькую сумочку, придерживая ремешок рукой. Другой все также придерживала шалевый воротник. Полы длинного пальто раскрывались от ходьбы и обнажали ноги в мягких сапогах на низкой подошве.

Волнистое короткое каре темных волос обрамляли грустное лицо.

Глаза скрывались за стеклами очков. По направлению головы угадывалось, что взгляд устремлен вдаль, в пространство, в никуда.

Не заметя моего присутствия, женщина тенью медленно проплыла мимо меня, обдав тонким холодным ароматом дорогих духов и невидимым шлейфом невыразимой печали.

Весь следующий день странный образ с набережной не покидал меня, и я подсознательно думал о незнакомке. С нетерпением ждал утра в надежде, что снова встречу даму в черном. И, действительно, она появилась на берегу и опять прошла, не обратив на меня внимания. В ней ничего не изменилось: она также, не спеша, проследовала мимо, оставив за собой тот же запах духов и ту же ауру внутренней боли.

Так повторялось изо дня в день: наши пути пересекались, она проходила мимо, волнуя меня своей загадочной грустью, тревожащим изысканным ароматом парфюма и абсолютной отстраненностью от реального мира. Она полностью находилась вне этого мира. Я был в крайней степени заинтригован и сгорал от желания видеть эту женщину каждое утро.

Так, словно в горячке, для меня промчалось полгода. Однажды она не появилась на набережной. Я пробежал по всей дистанции беговой дорожки. Заглянул в порт, где она любила стоять на дощатом понтоне, опираясь на металлические высокие перила и глядя в голубую даль, где на горизонте сливались синие линии озера и неба. Сделал круг по старому парку - моей незнакомки нигде не было.

Проходили дни, недели. Я продолжал бегать на тренировки, но без прежнего огня, подогреваемого любопытством и чем-то еще, напоминающем состоянии влюбленности что ли. Мне трудно было разобраться в себе, но эта необычная встреча ранним утром, и эта дама, и ее строгий печальный образ глубоко засели внутри меня и тревожили, и сердили, и сжигали на медленном огне.

Теперь, пожалуй, пришло время сказать о себе: кто я и что. Меня зовут Серж Лаворель. Мне 56 лет. Я журналист, фотограф и художник. Работаю на различные издания. Много путешествую в поисках новых тем и сюжетов для журналов, фотовыставок и художественных вернисажей. Мой род ведет начало от французско-итальянских аристократов. Среди них даже был один папой римским.

Мои родители жили неподалеку от Анси, в родовом замке, хорошо видимом с берега озера. После смерти они оставили мне в наследство крупное состояние, обеспечивающее мои финансовые потребности, и свой замок «Шато де Росси». Здесь я и живу в полном одиночестве после гибели в автомобильной катастрофе сына двадцати пяти лет, и развода с женой, с которой нас, как ни странно, не объединила, а разъединила страшная утрата.

Надежда на встречу с незнакомкой медленно таял. Ее и без того неясный образ, растворялся в моем воображении и памяти. Только судьбе было угодно распорядиться иначе. Время шло к весне. В воздухе явно ощущались перемены: в потеплевшем ветерке, в более светлых водах озера, в птичьем гомоне, в большем количестве тренирующихся и просто гуляющих людей по набережной у озера.

Одним посветлевшим и теплым апрельским утром мы неожиданно столкнулись у озера нос к носу с моей дамой в черном. Я не узнал ее. Потому что она была по-другому одета: в плотных голубых джинсах и такой же короткой куртке, в легкой обуви, как и раньше без каблуков, с сумкой на плече. Ветер трепал ее короткую пышную прическу со светлыми волнистыми прядями вдоль тонкого лица, которые удачно оживляли его. Уже было минуя ее, я вдруг так резко задержал шаг, что, по-видимому, испугал женщину. Она тоже остановилась и впервые посмотрела на меня.

В напряженном взгляде читалось недоумение и, я бы сказал, жесткость.

Потом это выражение смягчилось и она с улыбкой спросила:

-Извините, мы знакомы, мсье?

-Да, то есть нет, - смешался я.

Она смотрела на меня и улыбалась, очевидно, ожидая объяснений. И тогда я ей все рассказал, начиная с первой нашей встречи на берегу озера, о которой она не подозревала.

Незнакомка слушала, склонив немного набок голову, и не перебивала, только грустнела и менялась на глазах. Заметив ее боль, я предложил:

-Мадам, я вижу, что вам плохо - я прекращу?

-Не надо, продолжайте, пожалуйста - я вас очень прошу, - ответила она.

Мы пошли рядом.

-Мне пора возвращаться, здесь неподалеку паркинг, где обычно оставляю машину, - мне туда, -указала она рукой в переулок, который неожиданно открывался на другой стороне дороги.

-Вас проводить?

-Если хотите...

Закрывая дверцу красной «Альфа-Ромео», я представился:

- Серж Лаворель.

-Надежда,- со спокойной и вызывающей абсолютное доверие улыбкой, ответила она, и добавила:

-Завтра мы могли продолжить разговор после тренировки, если у вас будет время и желание - на ваш искренний интерес ко мне хотелось бы ответить тем же...

- До свидания! - И она повернула ключ зажигания в автомобиле.

Глава 2

Серебряный апрель

В этот час в кафе уже находилось несколько постоянных клиентов, предпочитавших здешнюю уютную обстановку домашнему одиночеству и скуке. Мы тоже не отказали себе в удовольствии и заказали официанту все, что видели у приятных забавных стариков. После завтрака Надежда какое-то время молчала, словно искала в себе силы или сомневалась в необходимости разговора со мной, в сущности незнакомым ей человеком. Потом все же решилась.

Девятого декабря умерла моя единственная дочь. Она не дожила до тридцати двух лет три недели. С тех пор не нахожу себе места ни дома, ни среди людей. Мне легче быть одной, чем в толпе. Никто не мешает думам. Поэтому утренние прогулки стали для меня необходимостью.

И во время одной из них я поняла, что судьба моей девочки была предрешена задолго до ее рождения.

Я даже вспомнила, в какой момент дана была весть о ее горькой и короткой жизни.

Как бы убеждая саму себя в своем открытии, собеседница опустила голову на согнутую в локте руку, и крепко сжав пальцами виски, закивала головой в знак подтверждения своей догадки. Потом она подняла на меня зеленые уставшие глаза, и я услышал ее исповедь.

Закончив дела в редакции районной газеты, где тогда работала, я возвращалась домой. В ожидании автобуса, стояла на остановке. И вдруг я увидела его. Мужчине было лет тридцать - не больше. Высокий, синеглазый с алым румянцем на скулах. Он притопывал длинными ногами, чтобы их согреть - морозы в сибирском селе Дзержинское стояли в декабре нешуточные: за минус тридцать, не меньше.

Мне исполнилось всего двадцать лет. Честно признаюсь, что я не была искушена в амурных делах. Мне в то время хотелось сделать карьеру в журналистике и дождаться из армии друга - первую школьную любовь, которая как-то неожиданно пошла сама собой на убыль.

Банальная встреча на остановке перечеркнула все мои благие намерения. Во мне вдруг ожила дикая влюбленная кошка! Не знаю, из каких тайных уголков подсознания вырвалось на Божий свет беззастенчивое эгоистичное животное. Я ждала автобус и, забыв про холод и всякий стыд, самым беззастенчивым образом думала про себя: вот с кем, не раздумывая, я хотела бы переспать. Сильные страсти не исчезают бесследно в пространстве. Поэтому и говорят иногда: бойтесь своих желаний! Объект моего тайного грехопадения хорошо все понял, не позволил судьбе ошибиться и стал моим возлюбленным.Единственный глубокой любовью на всю жизнь.

Однажды, серебряным апрельским днем, он пришел ко мне. Мы любили друг друга. Утомленная ласками и любовью, я уснула и не помню, сколько проспала. Когда проснулась, то увидела над собой низко склонившуюся крупную красивую голову своего возлюбленного. Он с тревогой смотрел на меня большими голубыми глазами.

-Что случилось, милый, - спросила я.

-Ты спала и во время сна у тебя было такое страдальческое и горькое выражение лица, как будто на тебя обрушились все беды мира, - пытаясь скрыть печаль и тревогу за шуткой, - ответил он. Именно в том день, и в тот час, когда были произнесены эти слова, зародилась жизнь нашей дочери и была определена ее печальная судьба.

Я говорила дочке, что, когда она вырастет, то мы пошлем ее учиться на художника-аниматора. Она не знала, кто такой аниматор, но соглашалась. Послушание ее было полным и безропотным настолько, что даже пугало. Когда она стала взрослее, я порой бранила ее: Что ты, Таня, такая безвольная – прямо ходячая жертва... Она не возражала никогда.

Училась Татьяна хорошо, благодаря феноменальной памяти. Ей было достаточно прочесть текст любого размера один раз для безошибочного воспроизведения устно или письменно. У нее были способности, а у меня возможности для выбора любого института в Самарканде, где мы жили, и где я работала редактором на телевидении. Но в 18 лет она неожиданно вышла замуж за израильтянина и уехала в Тель-Авив.

Проводы в Тель-Авив

Как сейчас помню проводы, рвущие на части душу, и тяжелое возвращение домой. Трехчасовая тряска на видавшем виды «Икарусе» из Ташкента в Самарканд вымотала изрядно. Сил хватило только, чтобы смыть дорожную пыль под душем. Запахнувшись в легкий шелковый халат, израильский сувенир, я уронила разбитое тело на зеленую тахту, нащупала на журнальном столике пульт и включила телевизор, чтобы хоть как-то отвлечься.

В полузатемненный салон, сквозящий пронзительной пустотой, неожиданно ворвались резкие трубные звуки карная, дробный ритм дойры и затейливая мелодия сурная. Вечер двадцать первого марта склонялся к полуночи. Местное Самаркандское телевидение транслировало в записи репортаж с узбекского весеннего праздника Навруз.

«У нас к этому празднику люди очень тщательно готовятся и празднуют 15-20 дней. В дни перед Наврузом везде в махалля (так называются местные кварталы) проходят хашары - люди всем миром чистят арыки, белят деревья, вскапывают огороды. У каждой махалля есть своя чайхана. И каждая махалля в своей чайхане празднует Навруз. В чайхане в огромных котлах готовятся вкусные яства. На праздник приглашаются жители в округе, а также гости. Кроме того, Навруз празднуется и в семьях. В доме собираются родственники. Есть всего несколько блюд, которые готовят только на праздник Навруз. Это сумаляк, халиса и особый туграма - плов.

Как готовится сумаляк? Проращивают зерна пшеницы. Пропускают их через мясорубку, кладут в казан, заливают водой, добавляют муку и варят часов 10-12. При этом все время помешивают. Что интересно, в казан кладут гладкие камушки и грецкие орехи в скорлупе, чтобы блюдо не подгорело. И кому попадется орех или камушек, считается, что тому повезло. Очень сладкая штука, хотя сахар туда вообще не добавляют.

Вообще Навруз - это что-то больше, нежели просто праздник. Сколько веков Наврузу, столько и поверью, что чем веселее и радостнее он пройдет, тем щедрее будет к людям природа. Поэтому льются в этот день обрядовые песни Навруза, танцуют и веселятся люди, радуются приходу весны!» - Звучал текст за мелькавшими на экране кадрами."Радуются", - повторила я вслед за ведущей. И у меня больно заныло сердце от этого слова. Я опрокинула лицо в ладони, склонила его к коленям, став похожей на беспомощный эмбрион, и громко навзрыд зарыдала от предчувствия тяжелой неотвратимой беды.

Муж Татьяны был владельцем маклерской конторы. Бизнес шел хорошо. Жила молодая семья на широкую ногу, имела все, что желала душа. На фотографиях и видеокассетах, что посылались мне сначала в Самарканд, а позже В Анси, во Францию, Татьяна выглядела цветущей красавицей, купающейся в роскоши и удовольствиях. Казалось, что ее заботит лишь то, как устроить жизнь праздничнее и веселее. Тем не менее, существовало нечто тревожное в их с мужем жизни без оглядки на завтрашний день. Непонятный страх за них не покидал мою душу никогда. Виновата ли я теперь в том, что сбылось то, чего больше всего боялась?

Тот ранний телефонный звонок настиг меня, когда я как раз находилась в полном душевном спокойствии.

-Мадам Шевалье?

- Я вас слушаю.

-Звонят из госпиталя в Тель-Авиве. Вы должны срочно приехать: ваша дочь в тяжелом состоянии.

-Она умирает?

-Находится в коме.

-Есть надежда, что выживет?

-Врачи делают все от них зависящее, но вы должны прилететь, как можно скорее. Мы вас ждем. До свидания!

Телефон отключился, а я осталась сидеть на диване, не способная ни думать, ни действовать. Потом упала на колени перед иконами и впервые в жизни из моей груди вырвался крик, на который, как мне казалось, раньше, я была не способна. Страшная резкая боль пронзила затылок и мое сознание от мира.

Сборы были короткими. И вот уже самолет, следующий рейсом «Марсель-Тель-Авив» мчал меня на встречу с неведомым. Сидя в стареньком кресле доживавшего век воздушного перевозчика, я молилась:

-Господи, Иисусе Христе, сыне Божий! Не допусти смерти моего единственного дитя! Ты же не хочешь, чтобы мою доченьку, которая так любит и верит в тебя, похоронили за кладбищенским забором, где отведено место гоям, как зовут неевреев в Израиле? Не допусти мне ее везти одой в свинцовом гробу, лучше забери и мою жизнь.

Через два с половиной часа самолет приземлился в аэропорту Бен-Гурион. Как всегда и на всех вокзалах мира – здесь толпился народ, стоял привычный гул голосов, звучала разноязыкая многоголосица: иврит, русский, английский, арабский...

Пришел багаж. Погрузив его на тележку, я вышла на перрон. Навстречу мне бежала Милочка, а за барьером, отделяющим прибывших от встречавших, ждал зять. Мы сразу отправились в госпиталь. Пройдя длинные коридорами, мы, наконец, вошли в палату, где Таня находилась после реанимации, не приходя в сознание.

Ее голова возвышалась на больничной койке. Восковое лицо застыло неподвижной маской. Веки опущены. Светлые волосы спутались. Руки безвольно лежали вдоль тела. Меня поразили пальцы: неестественно вздутые, похожие на резиновые у перчаток, наполненных воздухом. Я взяла их в руки и они испугали меня жутким холодом и сухостью. Изо рта, носа, локтевого сгиба к разным аппаратам тянулись пластмассовые трубки.

-Доченька, здравствуй, моя милая! - прошептала я.

И вдруг мне показалось, что веки на мертвенно-бледном неживом лице вздрогнули, а губы немного раскрылись.

-Мама, - и в самом деле послышался слабый голос - и сознание второй раз в жизни покинуло меня. Оказывается, сердце способно остановиться от радости, так же, как и от горя.

Когда я очнулась, то увидела, что сижу на стуле рядом с кроватью Тани, и она слабо улыбается, и все повторяет: мама, ты приехала, мама - это ты, я так ждала тебя, так соскучилась по тебе! - И слезы непрерывным потоком текли по нашим лицам…


Глава 3


Таганиха


Маленькая семья: мама и двое девочек, одна из которых перешла в третий, а вторая должна была пойти в первый класс, приехали в Пачелму из Сибири. Молодая женщина тайно убежала за тысячи километров от деспотичного мужа. Решиться на отчаянный шаг ее убедили родственники, чтобы спасти саму и не осиротить детей. Мать с дочками спрятались в глухой деревушке под названием Калиновка. Здесь на «Большой улице», которая тянулась вдоль всей деревни и была главной из двух, за небольшую плату они поселились у одинокой бабки Таганихи.


Ее избушка ютилась у самой дороги. Стены ветхого строеньица на треть вросли в землю. Соломенная крыша, никогда не обновлявшаяся, спрессовалась и почернела. Когда девочки впервые увидели избу, то с детской непосредственностью спросили:


- Это стайка? (В некоторых регионах Сибири так называют пристройку к дому или сарай).


- Всего лишь очень старенький домик, где мы немного поживем, - ответила мать.


Девочки призадумались: в своем селе им не приходилось видеть изб с соломенными крышами. Они жили в просторном деревянном доме с высоким фундаментом, тесовой крышей, окнами, украшенными резными ставнями на две стороны. Дом был огорожен высоким деревянным забором с широкими воротами, защищенными прочным навесом от дождя.


Таганихина лачужка состояла из единственной комнаты и сеней из плетня. Два маленьких подслеповатых оконца находились в метре от земли. Внутри, вдоль стен, стояли две кровати. Слева, от входа, прилепилась железная печка. Впереди, в правом углу, стоял грубый деревянный стол со скамейками. Рядом - большой кованый сундук с огромным навесным замком. Над столом висел скромный иконостас с потемневшими ликами святых на старых иконах. Перед образами теплилась масляная лампадка. Изба перешла бабке по наследству от родителей. Сколько она уже выстояла, вряд ли знала и сама хозяйка.

Старуха имела сварливый характер, любила поворчать. Только, справедливости ради и в память о ней следует признать, что она никогда не проклинала и не таила в душе зла на маленьких квартиранток. Бранила, правда, обеих ни с того ни с сего часто. Сестры ее побаивались и слушались.


Вся Таганихина жизнь проходила в заботах о бедной избенке и крохотном огородишке, где она выращивала картошку с капустой да лук с морковкой и помидорами.


Бабушка не пропускала ни одной церковной службы. Была очень набожной и суеверной. Порой, вернувшись с обедни, щедро угощала девчушек вкусными калачами, яйцами, яблоками, простыми карамельками, что раздавали после службы в церкви. Эти и другие лакомства в стареньком домике у бабушки Таганихи не переводились, потому что соседи платили ей снедью еще и за целительство. Бабка Таганиха слыла лучшей деревенской знахаркой, лечила соседей заговорами и травами.


Росточком Таганиха не удалась. Маленькая и сухая ее фигурка от старости сгорбилась. Но в семьдесят лет она днями напролет бродила по окрестным густым лесам - собирала грибы, ягоды, орехи и дикие яблоки. Что за вкус и запах был у этих плодов, когда крепкие молодые зубы впивались в сочную, ароматную, свежую мякоть лесного яблока! Часто в конце лета, когда дикий урожай созревал в окрестных лесах, сестры вместе с бабкой отправлялись на заготовку запасов на зиму.


Девчонки не могли угнаться за бодрой не по годам старушкой, когда вместе шагали по дороге. Не удавалось им соперничать с ней и в лазании по деревьям. Неутомимая Таганиха быстрее и ловчее их, без всякого страха свалиться вниз и переломать старые кости, взбиралась на дикие яблони или орешины. Фартук, подвязанный специальным образом, она с непостижимой быстротой умудрялась до отказа набивать вкусными кисло-сладкими яблоками и спелыми орехами. Удивительным человеком была эта бабка Таганиха!


В один из выходных дней, вернувшись уставшей с очередного дальнего похода за лесной провизией, Надя подсела к матери, моющей посуду после обеда. И вдруг ни с того ни с сего совершенно серьезно произнесла:


- Мама, ты знаешь, кем я буду, когда вырасту?


- Кем? - без тени удивления спросила мать, привыкшая к порой неожиданному ходу мыслей старшей дочери.


- Журналистом, а, может, даже и писательницей и напишу про бабку Tаганиху книжку.
Девочке шел двенадцатый год.


Как-то бабка Таганиха рассказала Надежде про Иисуса Христа. Рассказала по-старушечьи просто, как могла. С тех пор распятый на кресте Господь Бог не выходил у девочки из головы. Однажды мать застала ее дома сосредоточенно пишущей что-то и спросила, над чем она так упорно трудится.


- Пишу рассказ про Сына Божия.


- Зачем? О нем уже и так много написано - ты можешь взять Библию и прочитать.


- Прочту, конечно. Но мне хочется самой...


- Тогда делать нечего, пиши, - согласилась мать, удивленная странным занятием дочери, и вспомнила где-то прочитанные ею строки: "кого Бог возжелал держать возле Себя, того Он уже не оставит и приведет к Себе путем, которого избранная душа заслуживает. Слезами, горем, кровью, а то и смертью порой очищает Он своих возлюбленных детей, чтобы были с ним в Царстве Его". Истина истин.


Яблочный спас у деревенских жителей - большой праздник. С утра народ с корзинами, полными яблок и меда, отправляются в церковь. Сестренки уговорились с бабкой, что она возьмет их с собой, но та по старости лет забыла про обещание. И тогда ранним утром девочки сами отправились на церковную службу.


Они шли по проселочной дороге. По обе стороны от юных путешественниц, докуда простирался взор, на легком свежем ветерке колыхалось золотистое ржаное поле. Шепчущиеся волны колосьев нагоняли друг друга и скрывались из виду в убегающем горизонте.


День только пробуждался, был свеж и нежен: без утомительного зноя и иссушающего ветра. Солнце набирало высоту, и его лучи ласкали теплом двух детей. В воздухе стоял гул от жужжания многочисленных насекомых, собирающих цветочную пыльцу. Пахло хлебом и медом.


- Смотри, смотри! Что это такое?- удивленно произнесла младшая.


- Где, я ничего не вижу.


- Ну как же, смотри лучше - туда, где васильки, видишь что-нибудь?


- Вижу: над полем, словно голубой туман опустился. Ах, как красиво!


- Гляди: висит себе в воздухе и не шелохнется, будто тучка синяя с неба упала, - произнесла старшая.


Девочки с замиранием сердца любовались невиданным зрелищем: цветением ржи. Пыльца миллионов колосьев невидимо поднималась в воздух и зависала в нем сине-прозрачным вуалем.

Но вот неподвижный воздух чуть заметно вздрогнул. Откуда-то повеяло свежим ветерком. Золотисто-голубое невесомое чудо слегка колыхнулось, сдвинулось с места, над которым парило, и стало медленно уплывать, растворяться в невидимых воздушных потоках на глазах очарованных странниц.


- Вот уже и нет его, - грустно произнесла та, что была постарше.


- Совсем исчезло, - разочарованно подтвердила младшая.


- Пошли тогда? - предложила она.


- Пойдем...


Взявшись за руки. сестры бодро зашагали по затерянной в зреющей ржи узкой пыльной дороге. Гулкий и чистый колокольный звон призывно звучал в утреннем воздухе, созывая верующих в церковь. Девочки тоже заспешили к храму.


ЦветокВоскресная служба уже началась. Церковь была заполнена верующими. Из распахнутых высоких дверей слышалось негромкое пение церковного хора. Веяло сладким запахом ладана и теплом сотен горячих свечей у темных ликов святых. Девочки незаметно прокрались вперед. Исповедь еще не закончилась, и сестренки тоже подошли к отцу Павлу, но причаститься все же не успели: батюшка отошел от ожидающих своей очереди.


Как это случалось всегда со старшей во время литургии, духовное песнопение заворожило и унесло юную душу в неведомые высоты. Тела больше не чувствовалось. Оно словно растворилось в воздухе, исполненном тишины, тепла и неизъяснимого света. Никогда и нигде, кроме Божьего дома, куда чистую детскую душу влекла необъяснимая сила, Надежда не ощущала подобного состояния - как будто у нее появлялись невидимые крылья и поднимали вверх, где можно было свободно парить над всеми. Девочка чувствовала себя легкокрылой небесной птицей. Восторг переполнял все маленькое существо, сердце распирала огромная любовь ко всем и всему.


Но вдруг сверкающее пространство вокруг нее стало меняться. В нем явственно проявлялись очертания белых домов с плоскими крышами. Они были разбросаны на горе, обрамленной виноградниками и оливковыми рощами. С пологих возвышенностей открывалась живописная панорама: голубые цепи гор, зеленые долины, засеянные поля. На лугах паслись козы и овцы. Несмотря на декабрь, трава повсюду зеленела, так как зимой и весной Галилея выглядит одинаково. Земля эта словно специально создана Богом, чтобы быть удобной для людей.


Надежда видела пасущиеся стада и пастухов, земледельцев, возделывающих свои земляные наделы, оливковые рощи и виноградные сады, женщин, шедших по утру за водой к источнику. По Мармионской дороге в Иерушалайм и обратно в Назарет, Капернаум, Хоразин и Вифсаиду, раскинувшихся по берегу Галилейского моря, шли пестрые вереницы людей. Среди них она почему-то видела и себя...


Ей давно уже хотелось пить, но спросить воды ни у кого не решалась. Постучусь в эту дверь, решила девочка, и свернула к ближайшему к дороге странному дому без крыши, как ей казалось.
И только она так подумала, как на пороге той самой двери, куда предполагала войти, появился мальчик лет семи. Он приветливо улыбнулся неожиданной гостье и произнес: Шалом! У нас есть еда и питье, в котором ты нуждаешься, - входи в дом. Сегодня мои дед и бабушка устраивают пир в мою честь. Все родственники пришли на праздник. Будь желанной гостьей и ты. И именинник поцеловал незнакомку трижды в горящие от смущения щеки.


-Надь, ну, Надь, - спишь ты что ли? - голос младшей сестренки вернул Надежду в настоящее. Она оглянулась в недоумении по сторонам: ни мальчика, ни домов с плоскими крышами, ни паломников вокруг не было. Сама она по-прежнему находилась в церкви.


Служба подходила к концу. Заканчивалось исповедание. От отца Павла отошла последняя старушка. Священник пальцем поманил девочек.


Они были друзьями - недавно назначенный в Калиновский приход новый батюшка и две сестренки. В церковном дворе и познакомились. Молодой и красивый священник представил им свою жену, матушку Татьяну. Сестры в свою очередь ввели их в курс деревенских событий и своей собственной семьи. Рассказали и о бабке Таганихе.


В церковь девчушки приходили, как домой, когда были не заняты в школе или дома. Целыми днями играли здесь с детьми настоятеля храма, разглядывали иконы, помогали церковным служителям.
И на этот раз отец Павел, взяв сестренок за руки, ласково и неспешно расспросил о делах, а затем причастил тайн Христовых. Церковь почти опустела. Время приближалось к полудню и его маленьким подружкам следовало возвращаться домой.

 


Главная | Контакты | Редколлегия


Copyright © 2010-2011 "LES REFLETS - ОТРАЖЕНИЯ "