Русские люди


       
ВЫПУСКИ

Рубрики
Проза
Поэзия
Русские люди
Русская провинция
Тени минувшего
Наша вера
Странники
Мнение
Приглашение
к разговору
Наши фоторепортажи
Увлечённые
Сверхнаучные знания
Даты
Эксклюзивные интервью

Тематические обзоры


ГОСТЕВАЯ КНИГА


 

Александр ШИПИЦЫН

 

 

 

 

 

 

МАЙЯ ИЗ ПОДВОДНОГО ГОРОДА (стр.1)                   

Очнуться в небесах

Майе приснилось: она в саду Подводного Города. Рядом старый мудрый Сократ – чёрно-белый лобастый ньюфаундленд, который родился позже неё, но уже состарился, как будто специально для того, чтобы быть её наставником. За сверхпрочным прозрачным куполом города плавают Мартин и Рики, дельфины, друзья Майи. Чуть подальше – Оська, самый влюблённый на свете осьминог. Конечно же, предмет поклонения Оськи - Майя, его спасительница. Там и тут стайки золотистых и серебристых рыб и рыбок. В разные стороны плывут несколько субмарин – одни возвращаются к Подводному Городу, другие – уплывают по разным делам в океанские дали.

- Я горжусь тобой, Майя, - говорит Сократ, глядя на подводный мир. – За то, что ты любишь океан и пытаешься его понять, защитить. Поможешь ему – поможешь каждому ребенку на свете, каждому щенку. Никогда не забывай о щенках. Сказки больше всего походят на них. Сказки, как и щенята, могут сердиться, ворчать, лаять и даже укусить довольно больно, но всё равно от них исходит столько доброты, доверчивости и тепла, что планета становится роднее – до самых звёзд и выше. Даже если влюбишься когда-нибудь в достойного парня, окажешься в круговороте важных дел, не забывай о щенках. Я беспокоюсь, если люди уйдут в океан, на суше останется много щенят-беспризорников…
Майя крепче прижалась к собаке.

- Поверь, Сократ, если людей примет океан – а это ещё надо заслужить! – значит, каждый человек будет глубже понимать себя и мир, каждый станет добрее. Человек вместе с собакой освоил сушу, вместе освоим и океан, избегая прежних ошибок. Не беспокойся, Сократ!

- Я был уверен, что ты меня поймешь, - говорит Сократ. - Теперь мне очень хочется подружиться и с Оськой, и со всеми твоими друзьями, которые за куполом города. Скажи, можно ли сделать собачий водолазный костюм, и сложно ли под водой задерживать дыхание больше чем на пять минут, как ты это делаешь?..

Майя проснулась и огляделась.

- Ого, где ж это я? Бывать здесь не приходилось. Похоже, время из своих запасников, как фокусник из шляпы, достало новый денёк-сюрприз, и в нем не мало головоломок.

Голова немного кружилась, каждый вздох отдавался болью. И вопросы, вопросы, вопросы, на которые невозможно найти ответы. Вопросы - как мотыльки на свет – стоило засветиться рассудку!.. Что с памятью? Каким образом сюда попала? Почему она здесь одна? Кто в этом странном жилище приютил её? Почему над ней какой-то с мерцающими огоньками прибор, который, вероятно, не только видит её насквозь, но и слышит каждый вздох, улавливает движение мысли…
Если всё по порядку: я Майя, из Подводного города, мне четырнадцать лет и восемь месяцев, маму зовут Изольда Александровна, отца Александр Иванович, сестру Диана. Несколько дней назад мама разрешила мне попутешествовать одной по океану на аквалёте… А дальше что? Случилось что-то очень и очень важное в жизни… Сверхважное… Что?

Она посмотрела на стену перед собой. Не стена, а пульт управления современной субмариной или космическим кораблём! И на ней многочисленные разноцветные огоньки - как будто зрачки таинственных существ всматриваются и всматриваются в глаза, душу – хоть бы на секунду отвели взгляд! Наверняка она под каким-то внимательным присмотром. Чьим? Под потолком – большой монитор.

Она посмотрела вправо: так-так, это уже лучше!

За правой прозрачной стеной комнаты среди кораллов плавают рыбки, медузы, черепахи, среди пузырьков воздуха покачиваются актинии. А чуть дальше в синеватом сумраке видны дельфины! Странно, здесь они совершенно равнодушны к тигровой акуле, которая спокойно уплывает в фиолетовый мрак безразмерного аквариума. А в океане – это она видела сотни раз – встречи дельфинов и акул мирно не проходят. Так что же перед ней? Как будто сам океан упирается в комнату, но!.. Но за стеной справа – она повернула голову к ней - на залитой солнцем лужайке – юные газели, олешки, косули, медвежата… В глубине этого непостижимого живого уголка – роща больших деревьев, названия которых она не знает, а среди них - пара жирафов, стадо обезьян. «Живут на земле обезьяны макаки, и это не шутка, и это не враки…» Но разве она сама и все, что видит вокруг – на земле?

Она хотела посмотреть, что представляет собой стена сзади, но в этот момент к ее щеке с подушки съехала тетрадь. Майя посмотрела на обложку и застонала: «Боже мой, не может быть! Я сойду с ума от всех этих тайн! Это же папина тетрадка, о которой он говорил перед тем, как уехал из дома, уехал навсегда – на то великое собрание ученых мужей всего света. Уехал и не вернулся, пропал без вести. Конечно, мама и друзья папы догадываются, что случилось, но это всего догадки. Перед симпозиумом он сам хотел прочитать свой рассказ о важном событии из своей юности, но, полистав старую тетрадку, передумал, сказав, что прочтёт по возвращении. А возвращения не случилось. Сколько раз она, вспоминая о папе, думала об этой тетрадке! Да, а каким образом в этом незнакомом жилище оказалась тетрадь?

Майя, кое-как справляясь с участившимся сердцебиением, открыла тетрадь и прочитала на внутренней стороне обложки посвящение: «Этот рассказ не для читающей публики – вряд ли я со своими литературными способностями могу претендовать на её внимание. Эти воспоминания - для моих дочерей, для будущих внуков, для всех, в ком течёт, в ком будет течь моя кровь. Очень надеюсь, что и через сотни лет их сердца откликнутся на историю моей юности, и они поймут в ней самое главное…»

Майя перевела дух: поймет ли она? Откликнется ли ее сердце на то, что случилось когда-то давно с папой? Прочувствует ли она главное, о чем хотел сказать он?

Она с волнением перевела взгляд на первую страницу и стала читать.

ГОЛОС

«Это случилось со мной после третьего курса университета. Все лето по двенадцать-четырнадцать часов в сутки я пропадал в лаборатории профессора Стадзинского, который после весенней сессии попросил меня «немножко помочь» ему в подготовке «сверхважной» научной работы.

По большому счёту, работа мне нравилась, но когда я выглядывал из окна и с высоты семнадцатого этажа смотрел на летний город, на загорелых и стройных сверстниц в лёгких одежках, душа и тело буйно протестовали против добровольно-принудительного заточения, и я уже очень сожалел, что отношусь к числу самых способных студентов.

Июль испепелял. Кондиционеры были бессильны противостоять солнцу и плавившемуся городу. Море далёкими и близкими парусами, а также миллионом солнечных зайчиков манило и манило к себе. Но профессор, кряхтя в усы и бородку, сверкая маленькими глазками из-под густых белесых бровей, разгонял и разгонял в ускорителях атомы и элементарные частицы. Я как угорелый бегал с тетрадкой от одного прибора к другому. К осени, а точнее к своему семидесятилетию, вероятно, ему было необходимо доказать что-то самому себе или кому-то ещё…

Иногда я приходил утром с намерением сказать, что у меня есть неотложные дела, и мне хотя бы на недельку необходим отпуск. Но, как обычно, откладывал разговор до вечера, а под вечер профессор забрасывал под язык таблетку валидола или нитроглицерин, расстегивал рубашку, тяжело дышал, откинувшись в кресле, и мне становилось жаль труженика и мученика науки – как можно оставить больного старичка среди непокорных элементарных частиц!

Очень часто, зная, что он себя плохо чувствует, я провожал его до дома, делая вид, что во мне сил и энергии – на целую ночь буйной пирушки. Часто приходилось вызывать неотложку и дежурить до глубокой ночи в кардиологическом отделении, пока врач не сообщал, что кризис миновал. Иногда я надеялся, что старичок задержится на недельку-другую в больнице, но не тут-то было – с первыми лучами солнца он уже снова то кряхтел, то насвистывал мелодии своей молодости в лаборатории.

Дни за приборами и вычислениями тянулись бесконечно, казалось, земля вот-вот скрипнет и прекратит, обессиленная, вращаться. Но она вращалась, и мне после короткой ночи до позднего вечера приходилось служить Дон-Кихоту науки верным оруженосцем.

В конце июля профессор выдал мне аванс, на который я мог бы, к примеру, роскошно провести месяц в студенческом материальном достатке или неделю в яхтклубе, но о последнем даже не приходилось мечтать. Я распрощался до утра с ним и вышел на шумную вечернюю улицу. Свежесть моря, пробиваясь сквозь остатки дневной жары, пьянила, как и прохожие красавицы. Я зашел в ближайшее кафе и, выпив стакан холодной минеральной воды, вышел на улицу. В общежитие идти не хотелось.

Я поймал такси и попросил водителя отвезти меня на студенческую базу отдыха, что располагалась в нескольких километрах от города. Увы, через несколько минут у меня уже слипались веки, и водитель, дабы я не падал на него, попросил меня пристегнуться ремнем безопасности.

Вот-вот и я провалился бы в глубокий сон, но явившееся чудо тряхануло душу небывалым разрядом.
Чудо явилось в виде великолепной мелодии и несказанно красивого женского голоса – водитель поставил в магнитолу диск с песнями неизвестной исполнительницы. Я знал всего десяток слов и фраз из японского языка, но этого было достаточно, чтобы сообразить: поет японка.

Сон, как мутное стекло, разлетелся вдребезги.

Каждый аккорд, каждая нота сопровождались мурашками по телу, от изумления перехватило дыхание. От усталости и дурного настроения не осталось и следа. Мне подумалось, что такими песнями ангелы над землей встречают души являющихся в этот мир младенцев и провожают уходящих людей.

А слушая вторую песню, я уже не сомневался, что еще до рождения любил, сейчас люблю и всегда буду любить только одну женщину в мире – обладательницу этого голоса…

- Рассчитывайся и гудбай! – долетело до меня из дальнего далека. А говорил и тряс меня за рукав, конечно же, водитель. – До базы полкилометра, но дальше я не поеду, дорогу растворил последний тайфун.

Я, было, протянул деньги, но замер и сказал, по-видимому, не самые удачные в этот момент слова.
- Я… я не могу выйти из машины… извините…

Почти все водители легко возбудимые творения природы. Да к тому же у многих из них в голове крепко сидит мысль: управляя баранкой, я управляю миром! Мои слова, уязвив его самолюбие, мгновенно разбудили всех доисторических предков в нём, хорошо, что мое новое предложение опередило его увесистые красные кулаки.

- Вы меня не так поняли! – сказал я. – Просто я хотел попросить, чтобы вы продали мне этот диск. Я дам, сколько попросите… точнее, сколько у меня есть.

Вероятно, торговля действительно вносит огромный вклад в дело укрепления мира во всем мире. Водитель, пошлепав ладошкой по собственному лбу, словно исправляя ход мыслей, довольно мирно покашляв и похмыкав, спросил, сколько у меня денег.

- Три тысячи рублей, - ответил я, забыв, что десять рублей уже ушли на напиток.

- Три тысячи, говоришь? Что ж, это совсем не плохо, господин пассажир. Даже очень и очень хорошо, хотя… Эх, досада какая!..

- Что, что за досада? – обречённо спросил я.

Водитель снова шлепнул себя по лбу ладошкой.
- Как я только посмел подумать, что смогу продать диск! Подарки не продают. Знал бы ты, какая девушка привезла мне этот сувенир из Японии! Я ее от морского вокзала до дома подвозил. Разговорились. Симпатичная. Чудаковатая, правда, но где сейчас нормальных по всем статьям найдёшь! Изучает иностранные языки, коллекционирует старинные поделки; при мне, ты представляешь, по мобильному видеотелефону говорила с подружкой из полудикого африканского племени – дикари быстрее всех осваивают блага цивилизации. Бог с ней, друзья и в Африке друзья, но – ты не поверишь! – говорила она с ней на ее языке! Вот я угорал, чуть с дороги не съехал!

Я что-то пробормотал ему в ответ, мол, да, каких только людей ни встретишь в жизни, если работаешь таксистом, и еще что-то в этом роде, и тут же перешёл к тому, что меня волновало.

- У меня другое предложение. Я отдаю вам все деньги, а вы всего на десять минут даете диск около моего общежития, чтобы я перебросил песни в свой компьютер.

Он снова скривил губы.

- Прости, дружище, это тоже не прокатывает. Какой бы странной ни была эта девушка, но в душу почему-то конкретно запала. При следующей встрече обязательно сделаю ей предложение – пусть выходит за меня замуж, будет со своими языками и черепками как за каменной стеной. Поэтому хоть продавать, хоть дарить дареное – плохая примета - не сбудется задуманное. Вот как женюсь – тогда пожалуйста.

- Да, конечно, потому что… - пробормотал я, но в голове тут же вспыхнула звездочка очередной надежды:

- Вы до утра будете работать?

Водитель, закинув руки за голову, широко и протяжно зевнул, что позволило мне сделать вывод, что я на верном пути.

- Давайте договоримся так, - твердо сказал я, - вы до утра отдыхаете в машине, а я слушаю музыку… не очень громко. Утром отдаю вам деньги, и мы расстаемся.

Водитель искоса посмотрел на меня, как на капризного и дикого ребенка, вновь шлёпнул себя по лбу, помотал головой и осчастливил:

- Деньги наперёд!

Я быстро опорожнил свой бумажник. Он пересчитал деньги и снова искоса посмотрел на меня.

- Ты говорил о трёх тысячах, а здесь…

Страх перед катастрофой сковал мою грудную клетку, я кое-как выдавил:

- Извините, десять рублей проел… пропил…

- О, помимо того, что крейзи, ты еще и пьяница! – нарочито порицающе забасил водитель, но по интонации я догадался – это уже победа!

Он завёл машину и, съехав с обочины, остановился в десяти метрах от берега. Через двадцать минут, как две галактики, мы были далеко-далеко друг от друга: мой партнёр по сделке крепко спал на заднем сиденье, а я с каждым новым аккордом, с каждой новой песней поднимался вместе с чарующим голосом над миром. Я был уверен, что музыкой переполняется все пространство вокруг меня, включая город с золотыми россыпями света на сопках, небо, море, каждое живое существо в них. Я закрывал глаза, и мне казалось, что земля уносится этим голосом вместе со мной в самые лучшие миры вселенной. Все было под силу этому голосу!

Блаженство продолжалось всю ночь, я прослушал диск не менее пяти раз, но замаячившему рассвету мне хотелось крикнуть: «Нет, не торопись сегодня!»

В семь утра я, тяжко вздохнув, разбудил водителя, но он, к счастью, спросонок дал мне решительный отпор, пробормотав, чтобы я не смел будить его часок-другой. Счастье мое продлилось.

Лишь в полдень он сел за руль и, довезя меня до ближайшей автобусной остановки, остановил машину.

- Первый раз в жизни вижу такого идиота! – подбил итог нашего знакомства он. – Вот тебе диск и запрыгивай в автобус, пока не отошёл. Сходи с ума дальше. По-моему, не далёк тот день, когда ты будешь, распевая японские песни, ухаживать за медсестричками в психушке. Возможно, кто-нибудь из жалости и разделит разок с тобой кушетку.

Я был практически вытолкан из машины с диском в руке и, ошалев от счастья, немо глядел вслед такси с сизым хвостиком дыма.

Через полчаса я уже был в общежитии, у команданте (так мы звали коменданта) занял двести рублей, купил батарейки и, оживив свой старенький плейер, надел наушники. Качество звука было исключительное! Через минуту меня вновь не было на земле…

Её голос был куда больше, чем голос человека! Это был голос больше, чем голос страны, в которой родилась и выросла исполнительница! Это был голос вечности, всего мирозданья, его неведомых основ. Это был голос надежды и мечты каждого, в ком есть душа. Такие голоса не даются ни родителями, ни учителями. Они из глубин вселенной, из ее божественных истоков, пробиваются к нам тысячелетиями и лишь изредка находят достойных, чтобы через их усилия, через их дыхание трогать наши сердца. Чаще, чем раз в два-три столетия, это не происходит. А мы, наивные, говорим про горло, про голосовые связки…

Горло и голосовые связки есть у всех и, если посмотреть телевизор, почти все могут петь, только некоторые хотят это делать на сцене. Божественные избранники тоже бывают на сценах, но когда их слушаешь, четко сознаешь, что сцена в данный момент не часть здания, а крылечко мироздания, голос которого пленит нас, заставляет сжиматься в комок от счастья и тревоги, от радости и печали…

Через два часа я бросил взгляд на мобильный телефон. Ого! Профессор пытался связаться со мной четыре раза! Надо откликнуться.

- Извините, я сегодня не смогу прийти в лабораторию, - перебарывая смущение, выпалил я, когда услышал его голос в трубке.

- Почему?

- Не смогу сосредоточиться… голос не дает.

- Мда-а-а! – пропел профессор и, покряхтев, добавил: - Слабоватый молодняк пошел, быстро с катушек съезжает. Но ты не отчаивайся, у меня есть приятель – доктор медицинских наук, заслуженный психиатр – он как раз специалист по голосам, всяким там раздвоениям и прочим сбоям в черепных коробках. Он, как мусор из корзины, быстро вытряхнет из твоей головы всё лишнее вместе с голосами.

- Спасибо, я обязательно воспользуюсь вашим советом, - ответил я и сразу отключил телефон, потому что было непереносимо не слушать Её.

Прошло лето. Осенью профессор Стадзинский сделал доклад на международном симпозиуме, и, как шутили его коллеги, во многом благодаря своим сединам и юбилею стал обладателем гран-при, а также значительного денежного вознаграждения.

- Зайдешь завтра утром ко мне домой, у меня готов для тебя сюрприз, - сказал он мне на банкете.
От него разило печалью и водкой. Я кивнул на его грудь.

- Берегите сердце, пожалуйста.

- Зачем? – воскликнул он. - Оно уже не выдержит очередного научного штурма, да к тому же после смерти… в общем, преданной и умной соратницы во мне нет ни атома любви к жизни, в отличие от тебя и твоей японки (он тоже несколько раз послушал ее песни). Любовью к науке, искусству или еще к чему-то это не заменишь. Этот симпозиум – поминки по мне, ты только никому не говори об этом, а то обвинят организаторов мероприятия в нецелевом расходовании государственных и спонсорских средств.

Его улыбка выражала беспредельную усталость.

- Спасибо вам за все, - сказал я, - непременно зайду утром.

- Буду очень рад, - кивнул он и выпил залпом около ста граммов водки. – Буду очень рад!

Я вышел на улицу и побрел в сторону общежития по вечерним улицам. Тревога, оставшаяся после разговора с профессором, теснила грудь. Чтобы отбиться от нее, я стал напевать не то что ставшие родными душе, а сделавшиеся частью меня песни. Плейером уже я пользовался редко. У меня был неплохой музыкальный слух, а память мою в то время студенты и преподаватели называли магнитофонной – сосредоточившись, я мог безошибочно запомнить с первого прочтения страницу текста, полстраницы чисел. Два десятка самых лучших песен из репертуара божественной незнакомки я знал от первого до последнего звука – даже те, которые были сложны для русской речи. Некогда было выяснять ее имя, и почему-то казалось, что пока для этого не пришло время. Я не знал значения слов, но был уверен, что смысл не только каждой песни, но и каждой фразы мне совершенно понятен.

Проходя мимо института иностранных языков, я неожиданно услышал аплодисменты. До меня с трудом дошло, что хлопают в ладоши мне - несколько человек на скамейке под тисом. Я пригляделся и понял, что это молодые гости из Азии. Они встали и, обращаясь ко мне, стали что-то говорить на своём языке. Стало ясно, что это японцы – четыре девушки и юноша.
Каково же было их удивление, когда до них дошло, что я не понимаю ни бельмеса из их речи. Японцы тут же перешли на довольно приличный русский – у себя дома они учились на переводчиков и приехали практиковаться в наш город.

- Простите, вы умеете петь и не умеете говорить по-японски? – спросила одна девушка.

- Разве я умею петь? – смутился я.

- О, сама Моэма Моэгути наверняка похвалила бы вас.

- Спасибо, а кто такая Моэма Моэгути?

Тут молодые люди удивились еще больше.

- Вы только что пели её песни!

- Да?.. Значит, её зовут Моэма Моэгути? Какое красивое имя!.. Честно признаться, я предполагал, что у неё примерно такое имя… Моэма Моэгути!..

- О, она любимица Японии, - сказал молодой человек, - её очень любят в Китае и других азиатских странах, в Европе и Америке называют неповторимым голосом Востока.

- Странно, почему же в России её не знают? Она когда-нибудь приедет к нам? – задал я наивный вопрос.

- Извините, мы этого не знаем, - ответили японцы и потупили глаза.

Поблагодарив их за знакомство и добрые слова, я направился к своему общежитию, словно боясь забыть два очень важных слова: «Моэма Моэгути, Моэма Моэгути, Моэма – Поэма…»

Утром я позвонил в дверь профессора, из–за неё доносилась перепалка, которая, правда, быстро стихла. На пороге появилась госпожа Стадзинская.

- Извините… мужа срочно вызвали…

В этот момент из глубины квартиры предательски донеслась мольба профессора о ста граммах водки. Полные щеки женщины вспыхнули алой краской.

- Извините, вот чек вам от мужа, который сегодня пьян, как свинья, а сердце у него, вы сами знаете, как у цыплёнка. У него, по-моему, началась белая горячка – сидит в ванной и играет с водяным человечком, которого видит только он.
Дверь передо мной захлопнулась, я оказался на площадке наедине с чеком. Было желание позвонить снова в дверь и попробовать вразумить ученого старца, но трезвая мысль о бесполезности затеи заставила направиться вниз по лестнице. Когда я вышел из подъезда и взглянул на чек, в голову ворвалась пьяная мысль, что отныне я ровня всем ротшильдам и монархам ближневосточных стран – профессор со щедрого плеча или с пьяной головы одарил меня пятью тысячами американских долларов и в придачу туристической путевкой в Японию! Вот, оказывается, зачем несколько дней назад он переписал мои паспортные данные!

Земля под ногами пружинила! Напевая про себя и вслух любимые мелодии, я бродил по городу, куда-то ехал, посидел в каком-то баре, зашел в банк, потом снова куда-то ехал… Очнулся и попробовал проанализировать свои действия лишь в очереди перед кассой аэровокзала. Разумеется, ни на один собственный вопрос я не успел ответить, и тут услышал: «Вы куда летите, молодой человек?» Через стекло с норкой для ладошки на меня с любопытством глядела девушка в бело-синей униформе.

- В Токио… Да, именно в Токио!

- А по выражению лица можно подумать, что вам надо на Луну или ещё дальше.

- Пусть выражение туда и летит, а мне надо в Токио.

- Документы, пожалуйста.

С документами проблем не оказалось – не подвёл образ жизни: все самое необходимое всегда было с собой, включая загранпаспорт.

- Посадка на рейс уже производится, - сказала кассирша и, улыбнувшись, добавила: - А вам действительно в Токио надо?
Я улыбнулся ей в ответ, пожал плечами и направился к месту досмотра.

«И всё-таки надо!» - сказал я сам себе, когда самолёт уже выруливал на взлётную полосу.
В университете я даже не отпрашивался: не все проблемы надо решать заблаговременно, часто это позволяет не решать их вовсе.

В людских потоках токийского аэропорта Нароми я поймал себя на мысли, что как будто за мной захлопнулась дверь прошлой жизни, и впереди что-то очень важное, может быть, самое главное, принадлежащее только мне, хотя и неведомое пока. Да, видя вокруг себя преимущественно азиатские лица, слыша их речь, я впервые осознал, что стремлюсь на всех парусах к чужой и совершенно непонятной для меня жизни. Однако почему-то это не останавливало, а настойчивее вело вперёд и вперёд.

Токио ошеломил меня. Громадностью, ухоженностью, услужливостью и достоинством, людскими потоками, компактностью, архитектурой. Мой достаточно неплохой разговорный английский был хорошим попутчиком – здесь не сложно найти тех, кто с запасом в двести-триста слов без запинки, как хороший ученик, ответит, куда и как добраться, где что находится.
Я спешил на знаменитую Гиндзу, улицу, считающуюся главной в японской столице, хотя, разумеется, уже давно есть много других улиц, которые посмеиваются над такой точкой зрения. Но, как говорится, с историей и устоявшимся мнением очень сложно спорить.

Мне почему-то думалось, что в сердце японской столицы я непременно узнаю что-нибудь о той, к кому стремлюсь. Теперь я не сомневаюсь, что в те минуты был ведом чувством-навигатором, которое работало безошибочно. В одном из супермаркетов я подошел к газетно-журнальным стеллажам и, пересмотрев десятки газет и журналов, остолбенел от улыбки и глаз молодой японки, которая смотрела на меня с первой полосы красочного таблоида. Я пригляделся к её лицу, и мне подумалось, что она взяла все лучшее от всех народов и рас – белых, желтых, черных. Я беспомощно вглядывался в россыпь иероглифов вокруг фотографии, и, тем не менее, ничего не понимая, а лишь переполняясь догадкой, поспешил к продавцу, заготавливая английские фразы.

- Это Моэма Моэгути? – спросил я кукольно-симпатичную девушку, чувствуя, как пылают щеки.
С красавицей мне повезло – английский её не озадачил.

- О, да! – воскликнула она. – Это Моэма! В этой газете статья о том, как проходят ее концерты на Окинаве, в городе Наха, на ее родине. Она выступает в королевском дворце Сюридзё.

- Как долго она там будет? – спросил я.

- Два дня, а затем улетает в Южную Америку с гастролями.

- Как часто летают самолёты на Окинаву из Токио?

- По-моему, через каждые полчаса.

- Это меня устраивает! – крикнул я уже на бегу к лифту. – Спасибо огромное, мой ангел!

Магазинная красавица с застывшей улыбкой, хлопая большими искусственными ресницами, с недоумением неподвижно смотрела мне вслед, я из лифта послал ей воздушный поцелуй и захлопнувшаяся дверь в мгновение ока сделала её неведомым и неприкосновенным прошлым.

Через два часа я был уже в небе, наш аэробус летел над японскими островами по направлению к Окинаве.

Возможно, это один из немногих уголков земли, где я давно и страстно хотел побывать. Еще в детстве из книг я узнал многое об этой самобытной, овеянной легендами многострадальной земле. В древности, когда это было самостоятельное Королевство Рюкю, соседние народы считали, что жители Окинавы сделаны из серебра и золота, обладающие секретом бессмертия. Они мало болели и очень долго жили. Впрочем, они и сегодня остаются такими же, поскольку еда у них не просто еда, а лекарство от возможных болезней и старости. Но самое сильное впечатление на мою детскую душу произвели времена королей Хасий и Сесин.

Во время кровопролитных войн кланов король Хасий выбрал очень красивую, умную девушку и послал ее выведать тайны в неприступный замок Сюри, хозяин которого мечтал покорить всех противников и занять королевский трон. Шпионка без труда втёрлась в доверие врагам и… влюбилась в хозяина замка. Суровое сердце воина тоже не устояло перед ее чарами. Но, несмотря на то, что у них родился сын, юная мама и жена не нарушила клятву шпионки – пришла к Хасий и выдала все тайны неприступности крепости. Не предала она и сына с мужем – вернулась к ним, чтобы умереть вместе…

Потомок Хасия Сесин решил покончить с кровопролитием в королевстве, примирил и разоружил все кланы. Пожалуй, это был первый в истории серьезный случай отказа страны от использования средств убийства человека человеком. Не трудно догадаться, чем закончилась эта трогательная история – вскоре, приплыв на ста кораблях, на острова высадились до зубов вооруженные три тысячи японских самураев и захватили королевство. Полтора столетия гордые люди «вечной молодости» бились за освобождение, но силы были неравные. В конце девятнадцатого века Окинава вошла в состав Японии.

В детстве я не мог ответить себе, правильно ли поступила виновница гибели крепости и своей семьи, добрым ли и мудрым было решение короля Сесин. Да что там в детстве! Сегодня у меня тоже нет однозначных ответов на эти вопросы. И потому, когда я узнал, что Моэма Моэгути родом с Окинавы, да к тому же сейчас находится там, в сумбуре мыслей и чувств возникла надежда, что я смогу вот-вот ответить на очень важные вопросы в жизни. И поможет мне не кто-нибудь, а Она! Но самые главные вопросы, разумеется, не имели отношения к истории…

Шасси коснулись взлетно-посадочной полосы, самолёт мягко постукивая и плавно покачиваясь, пробежался по бетону и подрулил к стоянке. Когда я вышел из здания аэровокзала, ко мне тут же подбежало несколько таксистов и наперебой предложили свои услуги. Один из них на английском повторял четыре слова: «Шоу ов Моэма Моэгути, шоу ов Моэма Моэгути!..»

«Если это не зов судьбы, то что такое?» - спросил я себя.

- Во сколько начало шоу? – спросил я таксиста, когда аэропорт остался далеко позади.

- В семь часов вечера, мы успеем, - ответил он и взглянул на меня, – а билет у вас есть?

- Мне билет не нужен, - сказал я, - потому что я не на шоу, а к Моэме Моэгути.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

 


 

 

Copyright © 2010-2011 "LES REFLETS - ОТРАЖЕНИЯ "