Русские люди


       
ВЫПУСКИ

Рубрики
Проза
Поэзия
Русские люди
Русская провинция
Тени минувшего
Наша вера
Странники
Мнение
Приглашение
к разговору
Наши фоторепортажи
Увлечённые
Сверхнаучные знания
Даты
Эксклюзивные интервью

Тематические обзоры


ГОСТЕВАЯ КНИГА


 
 
Сергей ЛУЗАН
 

 


 

РОЗОВАЯ ПУРГА

ПАДАЮЩЕЕ НЕБО
ОТ РАДУГИ ДО РАДУГИ

 

РОЗОВАЯ ПУРГА
 
 

Надо  было  спешить. От Нижнего Аккита  до  Верхнего, небольших  речушек, когда-то впадавших  в  порожистую  Хантайку, а  сейчас  в Хантайское  водохранилище,  по  береговой  линии  у  меня  стояли  капканы на  соболя.  По  мёртвому  лесу  лыжня  ещё  не  была  занесена и  хотелось бы  поменьше  пыхтеть,  прессуя  лыжами  новый  снег.

А  дело  шло  к  этому.  С  юга,  со  стороны  Кулюмбе,  тянуло  по  небу  грязную  марлю.  Ветер  начал  пробовать  плечо,  наваливаясь  справа,  потом,  после  поворота,  он  должен  был  давить  в  спину.  И  так - все  сорок  километров.  По  хорошей  лыжне - день  плотной  работы.  Нормальная  тропа. Затягивало  небо  полосами,  словно  несло  по  голубому  марлевые  тюки,  и  они  раскручивались в  рваные удлинённые  лохмотья. Солнце  не  поднялось,  день  ещё  только-только  пытался  перевалить к  февралю.  Я  был  в  форме  и  шёл  очень  легко.  Камусины  на  лыжах  гасили  скрип  снега,  и  только  тихое  аханье  дыхания  шло  вместе  со  мной.

Не  успел  я  до  пурги  проскочить.  Только  завернул  за  мыс,  как  понесло тяжёлые,  даже  чуть  тёплые  неожиданного  для  января  снега.  Он  был тёплый  даже  на  ощупь.  Хорошего  мало.  Сейчас  завалит  лыжню  в мёртвом  лесу.  Там  ветра  почти  не  будет,  и  оттепель  задаст  работёнки. Придётся  ночевать  в  промежуточной  избе.  Тоже  обычное  дело.  Хорошо, что  не  в  снегу.  В  снегу  ночевать  не  люблю.

Так  думал  я,  прибавляя  шагу.  И  в  этот  момент  в  марле  заплескалось  солнце.  Огромное  и  плоское,  вытянутое  по  горизонту,  и  лучи   этого  солнца  были  холодные.  Холодные,  как    северо-восточный  ветер.  Оно  поднималось  не  медленно,  как  обычно,  а  ударило  по  отрогам  Путоран,  как  огромный  таймень  розовым  хвостом,  и  всё  сразу: сугробы, завалы,  лёд,   летящий  снег - стало  розовым.

Эх,  какая  пурга  пошла!  Снег  сразу  стал  жёстким.  Он  не  задерживался  в  лыжне,  он  не  задерживался  под  корягами.  Его  несло  параллельно  земле, и  даже  казалось, что  его  несёт  чуть  вверх.  Всё  было  розовым.  Я  уже  летел  над  землёй  в  розовом  сиянии,  над  штормовыми  застругами!   Я  был  в  любимом  океане, и  к  чёрту  берег.  Дышалось  легко  и  ещё  хотелось  дышать.

Розовые  волны  неслись  над  мёртвым  лесом.  И  лес  ожил.  Он задвигался.  Застонал, как  немой, пытающийся  сказать  вслух  слово "Бог".  А  меня  несло  над  землёй, и  не  было  в  тот  момент  для  сердца  ничего  невозможного.  Я  даже  пытался  замедлить  шаг,  чтобы  продолжить  это  состояние, а  розовая  пурга  всё  так  же  несла  меня  с  юга  на  север  по  Могоктинскому  заливу  и  дальше  в  бесконечность...

И  уже  на  Верхнем  Акките,  у  своей  основной  избы,  вгоняя  рабочий  топор  в  колоду,  не  от  одиночества  и  не  от  усталости,  а  от  розового  прибоя  в  груди  крикнул : "Да  разве  я  не  живу  на  этой  земле?! " Разве  я  не  живу? Разве  я  не   живу?

ПАДАЮЩЕЕ НЕБО

 

   

Чёрт  его  знает,  что  творится  с  погодой.  Ещё  вчера  ночью  была  тишина  идеальная,  полнолуние,  видимость  километров  пять,  как  днём.  А  сегодня  ночью  балок  шатает,  труба  печи  гремит.  Хорошо,  что  не  поленился    по  безветрию  подняться  в  два  часа  ночи  и   дополнительно  окопать  снегом  своё  жильё.  Теплее  намного.  Вот  только  искрит  здорово   антенна.  Искры  между  проводами  диполя  на  два  сантиметра  пощёлкивают.  Пришлось  рацию  отсоединить.

Зимой  приходится  по  ночам  работать  часто, светлого  времени  не  хватает,  а  при  полнолунии  снег  светится.  Правда,  язычка  капкана  не  видно,  настораживаешь его  на  ощупь,  но  работать  можно.
 Вот  примерно  в  такое  время  лет  пять  назад  я  шёл  по  тропе  вдоль  Тукуланды.  В  пойме  этой  реки,  спрятанной  от  норильского  сквозняка, ещё  сохранилось  живое  чернолесье.  Тропа  шла  под  горой  Лонгтокой.

У  подножия  горы  ёлки  высоченные,  неба  практически  не  было  видно,  но  свечение  снега  позволяло  находить  привычным  глазом  лыжню.  Да  и  не  только  глаза  работают. К  лыжам  за  зиму  привыкаешь  так,  что  они  кажутся  собственными  подошвами,  даже  иногда  с  усталости  норовишь  в  избу  войти  на  лыжах.

Когда  я  вышел  к  ручью,  сначала  ничего  не  понял,  думал,  там,  за  деревьями,  горит  наша  изба.  Багровое  пламя,  притом  явное  пламя,  пробивалось  сквозь  деревья.  По  застругам  и  снежным  наносам  бродили  сиреневые  отсветы, которые  иногда  сгущались  до  тёмно-синих  с  медным  отливом.

"Ну,  этого ещё  не  хватало! - подумал  я.-Прошлой  зимой  вот  так  же  Витя  Высоцкий  работал  в  пургу  по  путику,  по  охотничьей  тропе,  рассчитывал  до  своей  промежуточной  избы,  обогреться,  чайку  попить,  отдохнуть,  а  промежуточная  изба  исчезла.  Сожгли  её.  И  тайга,  и  тундра  не  так  безлюдны,  к  сожалению,  как  кажется,  Еле  дополз  Витя  Высоцкий  вот  до  этой  избы  на  Тукуланде.  Мы  её  вместе,  как  соседи,  рубили.

Да,  я думал,  что  горит  изба.  Рванул  ходко.  Губы  сжало.  Ведь  догоню  сволочей.  Разберусь,  что  почём. Однако  вот  она,  изба.  Целая.  А  зарево,  багровое  зарево,  пылает  в  стороне   Норильска.  Казалось,  полыхают  кварталы.  Вспышки  освещали  даже  кору  одинокой  берёзы,  и  она  тоже  извивалась,  как  фантастический  язык  пламени.

Я  оглянулся.  В  стороне  Снежногорска  тоже  хлестали  в  небо  тугие  багровые  языки.  Горизонт  обгорал,  и  казалось,   что  небо  уже  валится  на  землю.  Я  опешил,  оцепенел,  застыл -  не  от  ужаса,    от  растерянности.  Неужели  вот  так  всё  на  земле  закончилось?  


 Зарево   вспыхнуло  ещё  сильнее.  Небо  падало  на  меня.  Всё  охватило  багровым  огнём,  огнём  с  чадом.  И  в  этом  чаду  пошли  зелёные  всплески,  голубые,  а  потом  снова  только  багровые. Такого  полярного  сияния  я  не  видел  больше  никогда!

Я  всё  ещё  продолжал  стоять  около  сгорающей  в  холодном  пламени берёзы,  и  только  шёпот  дыхания  завивался  над  стянутыми  холодными губами: "Неужели  когда-нибудь  я  не  буду  жить  на  этой  земле? " Когда-нибудь это  любое  мгновение   на  выбор  судьбы.  Неужели  я  не  буду  жить  на  этой  земле?

ОТ РАДУГИ ДО РАДУГИ

 

 

Вторая  половина  мая  накатывается  на  Норильск  холодным  ветром  и пургой. С  шести  утра  улицы  ещё  пустынны,  неприютны  от  серого тяжёлого  снега,  от обрывков  предвыборных  плакатов, и  даже  редкое шуршание  автомобильных шин  не  оживляет,  а  скорее  всего подчёркивает  фантасмагорическое одиночество  огромного  мраморного дога,  который,  поскуливая,  рыщет  на остановке  талнахского автобуса.  

Нет   надобности  у  сердца  чувствовать  в  это  время    каменные  коробки своими родными  гнёздами.  Хочется  подняться  на  Медвежку,  а  ещё лучше  махнуть  на Талнах  и   оттуда,  с  плато,  глянуть  вниз  на  этот  город Норильск,  который  медленно  сползает  в  Норилку  дымами,  нитками  газопровода,  шоссейкой  и  поблёскивающими  рельсами  железной  дороги.Сверху,  с  плато,  взгляд  умеет  видеть  и  сквозь  время. 

Вот  там,  рядом  с  никелевым,  чуть  повыше,  в  сороковых  годах  была  зона. Правее,ещё  правее,  сажали  капусту  и  картофель. Там  в  распадке  стоял  первый  домик  Николая  Урванцева,  а  до  него,  задолго  до  прихода  на  Таймыр  этого  неутомимого  труженика,  заявочный   столб  на  северо-западном  склоне  горы  Рудной  поставили  золотопромышленник  Кытманов  и  урядник  села  Дудинского  Сотников.  На  затеси  столба  было  вырезано: "К и С, 1865  год ".

Урядник  П.М. Сотников  провёл  первую  плавку  норильской  руды  и  получил  около  100  пудов  меди.  Странная  медь   и  странная  руда.  Талантливым  российским  мужикам  было  невдомёк,  что  в  руде  перед  плавкой    было,  кроме  меди,  несколько   процентов  никеля  и  сотни  граммов  на  тонну  платиноидов.  Сотни  граммов! Наши  знания   тоже  несовершенны,  и  кто  его  знает,  сколько  ещё   нам  и  потомкам  нашим  суждено  совершить  талантливых  и  бездарных  ошибок  здесь,  в  Норильске,  здесь,  на  Таймыре.

Склоны  Путоранского  плато  уже  оживлены  солнцем. Чернеют   вытаявшие  скалы.  В  трещинах  поигрывает  в  косых  лучах  лёд.  Север  ещё  царствует,но  странная  прозрачность  воздуха,  чуть  заметная  дрожь  марева  в стороне  озера  Мелкого  дышит  надвигающимся  с  юга  теплом. Именно  сверху,  с  плато  Путорана, ощущается  мощь  Норильска.Господи!  А  если  ещё  представишь  рудники -те,  что  находятся  под  Талнахом,  под  Медвежкой,  почувствуешь  обыкновенный  рабочий  пульс  Никелевого,  Медного,  "Надежды",  пульс  трассы  газопровода,  позвоночником  ощутишь  вибрацию  ЛЭПовских  струн  от  Снежногорска  до  Курейки, то вся  политическая  возня  столичных  "белых  воротничков"  кажется  такой  мелкой  и  ничтожной,  что  невольно  на  губах  появляется  жестковатая  снисходительная  улыбка.  Это  Норильск!Это  Норильск,  о  котором  Россия  знает  слишком  мало.  Это  Норильск,  о  котором  мир  ещё  знает  слишком  мало! Трудно  любить  холодные  кирпичные  и  бетонные  коробки,  но  людей,  которые  здесь  жили,  живут  и  будут  жить,  не  любить  нельзя.

Долину  Норилки  затягивает  ртутная  мгла. Надвигается  майская   пурга. Бывали  года  июньской  и  даже  июльской  пурги, а в  августе  уже  нередки сполохи   полярного  сияния. Так  и  живём  от  весны  до  весны. От  радуги  до  радуги. Сердцу  всегда  хочется   весенней  красоты, поэтому  оно  тянется  за  городские  дымы,  за  Енисей,  за  извивы  тундровой  речушки  Пяндомояхи - там  однажды  мои  глаза  видели  то,  что  должны  увидеть  когда-нибудь  и  вы,  мои  земляки.Это  было  в  начале  семидесятых.  Я  кочевал  с  оленеводами  по  притоку  реки  Солёной.

 


 

 

Copyright © 2010-2011 "LES REFLETS - ОТРАЖЕНИЯ "