Русские люди


       
ВЫПУСКИ

Рубрики
Проза
Поэзия
Русские люди
Русская провинция
Тени минувшего
Наша вера
Странники
Мнение
Приглашение
к разговору
Наши фоторепортажи
Увлечённые
Сверхнаучные знания
Даты
Эксклюзивные интервью

Тематические обзоры


ГОСТЕВАЯ КНИГА


 

Анатолий КАПЛАУХ

 

 

ВЕДЬ Я ПИШУ ДЛЯ МОЕГО НАРОДА...

 

«Я всем хочу с тобою поделиться:
сияньем солнца, блеском звёзд,
гудением пчелы над венчиком ромашки
и щебетом счастливых птичьих гнёзд…»

 

Эти поэтические строки принадлежат Инессе Фридебертовне Гарвард, талантливой, яркой и очень своеобразной художнице. В простых словах представлено как бы жизненное кредо и предназначение человека, владеющего кистью, – её собственное предназначение.

Первой своей встречей с Инессой Фридебертовной и знакомством с её творчеством сотни моих коллег по участию в общественном движении российских немцев обязаны информационно-образовательному центру (БИЦ) в Мамонтовке под Москвой.

Последние пять лет существования Центра, до самого его закрытия, авторские встречи художницы со слушателями семинаров, приезжавшими со всех концов России и из-за её рубежей, происходили регулярно. В один из таких семинаров и я, в числе других, имел возможность впервые увидеть работы Инессы Фридебертовны. Они произвели на меня очень сильное впечатление.

Потом были ещё встречи – в разных городах, на различных мероприятиях, и мы уже встречались, как хорошие знакомые. К тому же выяснилось, что росли и жили мы когда-то совсем рядом, в Казахстане, под одним и тем же небом, много общего вынесли из той поры. Сама Инесса Фридебертовна полагает, что истоки её творчества, романтическая окраска её работ корнями уходят туда, в память нашего «азиатского» детства, когда душа, вопреки всему негативному, тянулась к прекрасному, красивому, чистому, аккумулировала это и бережно хранит до сих пор.

По крайней мере, я прекрасно её понимаю, когда речь идёт о ковыле, серебрящемся в лунном свете, о непередаваемой глубокой голубизне горных озер, о бескрайних полях, где отливающая золотом пшеница, как море, переливается в лучах закатного солнца и убегает волнами за горизонт. Мне знакомо весеннее буйство цветов, когда от горизонта до горизонта земля покрыта сплошным ковром тюльпанов и маков, знаком и одуряющий аромат цветущего шиповника, благоухание сиреневых зарослей, тяжёлый запах осенних садов, неправдоподобно огромные звёзды южного неба…

Мы пили хрустально-чистую, ломящую зубы ледяную воду из ручьев с тающих ледников (мало кто знает, что она, очень вкусная, но почти дистиллированная, плохо утоляет жажду, и ею невозможно напиться), – всё это близко, оттуда, из нашего детства, насквозь пронизанного острым чувством безысходности, крайней нужды, какой-то тяжелой, непонятной и неприятной вины.

Инесса Фридебертовна – очень светлый, солнечный человек. Этот внутренний свет, по-моему, и защитил её, не дал ожесточиться, огрубеть, разучиться помнить и видеть прекрасное. И этим внутренним светом окрашено всё её творчество.

Кстати, первое, что она начала рисовать в свои три года, было именно солнце. Увлечение ребенка поддержала бабушка, она сумела убедить внучку, что у неё есть дар художницы, и маленькая Инесса ни о какой другой профессии никогда даже не мечтала. Сколько она себя помнит, рисовала всегда и везде. Первым «музеем» для неё стали вы-

резки из «Огонька» репродукций известных художников. Они потрясли её воображение и бережно хранятся до сих пор.

После смерти Сталина и отмены «спецкомендатур», семья переехала в Узбекистан, Инесса пошла в восьмой класс. Несмотря на бедность и тяжёлые условия жизни, училась она хорошо и прилежно. Как самый счастливый период своей жизни, как сбывшуюся сказку, вспоминает она учёбу в Ташкентской школе искусств, – училась с упоением, открывая и впитывая всё, что её окружало, с горечью осознавая, как много прошло мимо неё в заброшенном казахском ауле, состоявшем из одной кривой улицы покосившихся мазанок…

Потом была работа в художественно-производственных мастерских Андижана, где она, не имея возможности поступить учиться дальше, совершенствовала своё мастерство. Это было время начала признания её таланта.

Восприятие окружающего мира у каждого, конечно, субъективно, и именно преломление действительности в душе творческой личности, своё видение этой действительности, плюс способность передать это видение другим – и есть дар Божий. Один художник может быть для вас закрыт совершенно, застегнут, как говорится, на все пуговицы, сумрачно-отстранённый, необщительный. Другой – открытый, коммуникабельный, лёгкий в общении, впитывающий в себя окружающий мир, как губка. Второе, как мне кажется, вполне можно отнести и к Инессе Фридебертовне: её простота, непосредственность и отзывчивость поразительны, как, впрочем, и её картины. Порой кажется, что они прямо-таки светятся изнутри, настолько полотна пропитаны светом, солнцем, свежестью и красотой…

Её семья испытала на себе всю тяжесть репрессий, свалившихся на российских немцев. По мнению самой Инессы Фридебертовны, слово «репрессии» даже слишком мягко для того, чтобы охарактеризовать то, что сделали с её народом. Семью, насильственно сорванную с обжитого места, в «телячьем» вагоне вывезли из Крыма, где Инесса родилась, в Казахстан. Отца сразу же забрали в трудармию, где он и сгинул год спустя, успев лишь написать, что из-за болезни его перевели на «третий котёл». Только через годы они узнали, что это означало голодную смерть.

Мать осталась одна с двумя малолетними девочками в условиях, когда выжить можно было только чудом. С наворачивающимися на глаза слезами Инесса Фридебертовна вспоминает простую женщину-казашку, приютившую их в своей юрте, отпоившую замерзающих детей горячим чаем, резкий непривычный запах овечьих шкур и бараньего сала, едкий кизячный дым из очага…

Много лет спустя, уже будучи взрослой, она разыскала место, где предположительно похоронен отец. Трудно представить себе чувства человека, которого подводят к огромной, насколько хватает глаз, десятилетиями копившейся свалке отходов шахтного производства, и говорят, показывая на неё пальцем: «Вот, где-то здесь, под этими завалами, могила Вашего отца…». Это невыносимо больно было слышать, это не менее трудно было себе представить, в это невозможно было поверить: её любимый папка, двадцативосьмилетний красавец-атлет, преподававший в школе физику и по совместительству возившийся с малышами на уроках физкультуры, был убит непосильным трудом и бесчеловечными условиями, а потом выброшен в наспех вырытую

яму, как и тысячи других, вся вина которых состояла лишь в том, что они в России родились немцами…

Лишь чудом она отыскала и своих двоюродных сестёр. Знала, конечно, что у отца были братья и сёстры, но найти их следы никак не удавалось: отовсюду приходили, словно под копирку написанные ответы, что архивы погибли, сгорели, утрачены... Помогла её редкая и звучная фамилия: на одной из творческих встреч всё в той же той же Мамонтовке подошла к ней молодая женщина и спросила, нет ли у неё родственников в их регионе?

«Я вдруг почувствовала, что ноги стали ватными, – рассказывала Инесса Фридебертовна, – в голове бился сумасшедшим пульсом один единственный вопрос: неужели, неужели нашлись?! Так хотелось верить, так не хотелось ошибиться…»

Её личная жизнь тоже сложилась непросто. Как любой человек, наделённый обострённым восприятием окружающего мира, она в реальности слабо защищена и очень ранима. Были у неё взлёты и падения, были и по-настоящему страшные события – она прошла через всё. В результате над столом в её мастерской появился плакат с коротким изречением: «Неизбежное прими с достоинством…»

Творческий путь от выпускницы Ташкентского художественного училища до признанного мастера тоже отнюдь не был усыпан розами. С болью вспоминает она, как брезгливо, двумя пальцами, брал за уголок фотографии её работ руководитель Союза художников Узбекистана, едва взглянув, кривился, откладывал, а потом процедил сквозь

зубы: «Нам нужны свои, наши, художники…» Больше она никогда никуда вступать не пыталась, даже когда предлагали.

Её творчество, её дар – это и спасение её, и защита. Она очень любит рисовать цветы, и своё пристрастие объясняет просто: «Мои цветы – это, наверное, моё неприятие фальши, это уход в природу, ибо она – настоящая, она не лжёт, и она настолько же беззащитна и

ранима, насколько величественна и сильна». Видимо, это так, но чем больше мы общались, тем больше мне казалось, что слова о беззащитности и силе природы применимы и к самой художнице...

В её творческом багаже – сотни прекрасных картин, десятки выставок в России, за рубежом, в том числе и персональных, но главное, наверное, – это признательность и любовь её народа, российских немцев.

24 февраля 2005 года в Московском Российско-немецком Доме, а 14 марта и в Посольстве Германии в Москве, прошла совместная выставка двух художников – Инессы Гарвардт и Адама Шмидта.

«Я всегда помнила, всегда гордилась своим происхождением, своей фамилией, своей национальностью, своим народом. Для меня признательность моих соотечественников – высшая награда и благодарность: ведь я пишу, в первую очередь, для них».

 

 

Copyright © 2010-2011 "LES REFLETS - ОТРАЖЕНИЯ "