Русские люди


       
ВЫПУСКИ

Рубрики
Проза
Поэзия
Русские люди
Русская провинция
Тени минувшего
Наша вера
Странники
Мнение
Приглашение
к разговору
Наши фоторепортажи
Увлечённые
Сверхнаучные знания
Даты
Эксклюзивные интервью

Тематические обзоры


ГОСТЕВАЯ КНИГА


 
Русские люди
 
Виктор ЧЕРНЫХ
 
РЕКВИЕМ УЧИТЕЛЮ
 

Иван Григорьевич Григорьев не любил красоваться, в том числе и перед фотоаппаратом. Снимок, который мне с трудом удалось найти, один из немногих, где он попал в кадр. Не узнать его невозможно, потому что на груди у него целый «иконостас». Ну, а автор – посередине в последнем ряду.

Четыре года минуло как умер бывший редактор газеты «Дзержинец» (Дзержинский район Красноярского края) и мой учитель Иван Григорьевич Григорьев. Его смерть меня глубоко потрясла, потому что мне он казался вечным. В пятьдесят он был моложе и деятельнее меня двадцатилетнего, а в восемьдесят (мне рассказывали!) выглядел не более чем на шестьдесят. Ловлю себя на мысли, что столь же вечной мне в свое время казалась Советская власть. Почему такая странная параллель? Да потому, что Григорьев был ее олицетворением, и когда он ушел из жизни, вместе с ним закончилась (для меня – точно) коммунистическая эра.

Конкретные даты не важны, но он всего на десяток лет был моложе октябрьского переворота, и Иван Григорьевич, как я сейчас понимаю, целиком был продуктом эпохи. В эпоху эту сформировались его взгляды, его манера вести себя, его подход к людям, его отношение к быту, да все из чего состоит человек.

За некоторые вещи его можно было не любить, но в то же время он был чудо как хорош, потому что сущность его была сосредоточена на том, как сделать лучше. Он и старался всегда делать лучше, как это понимал сам, как был научен, ну а что это не всегда удавалось, так - то опять же издержки бурного, противоречивого, но фантастически интересного века.

Мы, «птенцы гнезда Григорьева», его очень любили, называли «папой» и не потому, что так было принято в то время (вторая половина семидесятых годов прошлого века), а потому что действительно ощущали себя его детьми. Он нас находил, он нас воспитывал, он нас учил всему (а не только профессии!), он нас защищал. Разве это не то, что мы подспудно ждем от отца родного, но далеко не всегда получаем?

По молодости лет я многого не понимал, да и не знал. Но сейчас гораздо лучше осознаю, что Иван Григорьевич вытаскивал меня из многих ситуаций, которые могли меня сломать раз и навсегда, потому что тогда судьбе человеческой была грош цена, и никто бы и не ойкнул, если бы еще одному молодому, да раннему «обломали рога». Но он ни разу не бросил меня один на один с неприятностями.

Ну, вот такой эпизод. В райком партии приходит решение общего собрания колхоза, в котором говорится о том, что статья корреспондента (стоит моя фамилия) полностью опорочила передовое хозяйство и дезорганизовала его работу, парторг заработал инфаркт, председатель был вынужден лечь в больницу, а секретаря комсомольской организации бросила девушка. Райкому, понятно, дороже полуторатысячный коллектив, а не какой-то вшивый корреспондентишка и, хотя грешки колхоза известны, но меры принимать надо. Как меня вытаскивал Григорьев из этого конкретного эпизода? Не знаю, но вытаскивал, да еще и без видимых последствий!

Правда, потому, наедине, он меня учил: «Вы, Виктор Андреевич с ними не спорьте, не спорьте. Соглашайтесь, принимайте вину не себя, а свое дело делайте, как делали». Будучи ригористом, я такой подход не принимал, но была в этом, видимо, мудрость того времени, которую мой наставник понимал лучше меня.

Вот эта бережливость к людям, которую мы все ощущали постоянно, позволила Григорьеву создать коллектив по своему уникальный. Мы были молоды, мы были едины, мы горели желанием улучшить ту жизнь, которая нас окружала, мы поднимали темы, которые до нас просто не трогали, и это хорошо чувствовали читатели, которые голосовали за нас рублем из года в год увеличивая и увеличивая тираж издания. Иван Григорьевич, кстати, имел безоговорочную поддержку в управлении печати не только из-за личных симпатий к нему, но и потому, что финансовые показатели, которые высоко ценили, были просто блестящими. Кстати здесь будет упомянуть, что Дзержинская «районка» времен Григорьева стала колыбелью сразу для трех редакторов, в том числе и для меня. Ничего похожего не случалось ни до, ни после ни в одной другой редакции края.

Прочему мы стали вдруг так востребованы? А секрет прост. Во-первых, Иван Григорьевич благоговейно относился к знаниям. Агроном по образованию и практике, он закончил затем Иркутский государственный университет и получил диплом профессионального журналиста. Он и нас всех подталкивал к тому, чтобы мы учились, учились и учились. И мы учились, а что было делать? Если бы не учились, мы бы упали в глазах наставника, а этого позволить было нельзя.

Во-вторых, он требовал с нас насколько многого, что требования других редакторов на этом фоне казались просто смешными. Я пришел в редакцию в 20 лет, сразу после армии, совершенно не представляя, что это за работа. Через месяц он вызвал меня и сказал, что вынужден расстаться, потому что я не выполнил план отработки строк. Но меня уже зацепила работа, и я поклялся, что в следующем месяце план будет. Мне и сейчас смешно, с каким трудом вымучивают люди эти несчастные строки, а все потому, что перед ними изначально не была поставлена высокая планка и, не преодолев ее, они так и не научаются никогда работать в жестких условиях, каких требует районная газета.

В-третьих, Иван Григорьевич учил нас не бездумно отражать окружающую действительность, а творчески ее переосмысливать. Тогда ведь еще не было телевидения, и мы должны были быть «глазами» своих читателей, чтобы, прочитав отчет о событии, они словно сами бы там побывали и дали адекватную оценку происходящему. Было это нелегко сделать, и мои материалы часто летели в корзину, но и это была школа, каких поискать!

Сам Григорьев был человеком широкого кругозора. Многие внутренние темы тогда были закрытыми для широкого обсуждения, но выход находился в интересе к зарубежным событиям. Иван Григорьевич много и компетентно говорил об этом и я опять же только потом понял, что он говорил таки о России, только преломляя происходящее с нами через призму происходящего с людьми в «миру». А все он понимал! Говорил об инфляции в США и вдруг ненароком упоминал, что, когда он работал на Дальнем Востоке, советская легковая машина стоила шестьсот рублей, а сейчас стоит шесть тысяч. И лукаво взглядывал на меня: понял ли о чем речь?

К сожалению, я не знал Григорьева перестроечного, потому что уже в 1984 году сидел в кресле редактора Казачинской районной газеты. Но было бы очень интересно поговорить с ним тогда, когда мысли скрывать стало не от кого. И я очень жалею, что не был рядом с ним в девяностые и позже, потому что он мог бы сказать свою правду о многом, в том числе о войне, которую он прошел, что называется, вдоль и поперек. Вообще печально, что я многого не узнал о нем и не понял по молодости лет. Импульс, полученный от своего учителя, я ощущаю постоянно, но так бы хотелось, чтобы он наставлял меня не десять лет, а и дальше, особенно когда речь шла о событиях, которые он мог оценивать лучше и трезвее меня. Ясность ума и умение понимать людей он сохранил, как я понимаю, до конца. Мне показывали статью, которую он опубликовал в «Дзержинце», когда мы впали в эйфорию по поводу прихода к нам в край «человека федерального масштаба» Лебедя. Он все понял о генерале и имел смелость сказать это публично. Не услышали, но это уже не его вина.

Характер у Ивана Григорьевича был «нордический». Если он что-то решал для себя, то уже никогда не отступался, причем даже в мелочах. Ну, вот однажды он пришел и сказал, что больше не будет пить, правда, успокоив нас тем, что не будет пить только водку. Что ж, и мы следом за ним вынуждены были перейти на коньяк, потому что этот продукт был полезнее «нашей родимой». А потом он начал бегать трусцой. И бегал, как я понимаю, всю оставшуюся жизнь, каждый день, в любую погоду, зимой и летом. Бежал он не за «здоровьем», а чтобы не стать недужным и беспомощным, потому что не представлял себе, что кому-то может стать в тягость. Он и умер поэтому легко, просто прилег и…

Ивану Григорьевичу повезло с семьей. У него чудесные жена и две дочери, которые всегда и во всем его поддерживали, разделяли все его мысли и поступки. Но это опять же тот случай, когда близкие светятся не сами по себе, а отраженным светом от сосредоточия своего, каким он и был. Мы – его отражение профессиональное, они – его отражение личное.

В быту Григорьев был поразительно нетребовательным. Как-то счастливо минуло его увлечение вещизмом, которое становилось модным, уже начиная с семидесятых. Но он был поразительно широк по натуре, и помогал каждому, как мог, в том числе и финансово. Может быть, на самого и не хватало, потому что у редактора доходы не олигархические, да и на пенсию он вышел задолго до того, как появилась возможность «делать деньги». Скорее, он бы этого и не стал делать, потому что умел довольствоваться малым.

При внешней строгости, он умел тонко шутить над ситуациями и над людьми. Причем шутки эти были благодушными. Именно необидной шуткой он умел показать человеку, что тот не прав. А вот в лоб о неправоте человека он говорить не любил, потому что боялся обидеть. Он вообще любил людей и многое им прощал, выцеплял из характера каждого лучшие черты, а на худшие сознательно закрывал глаза. Это его подводило, но он был упрям.

Честно говоря, не знаю, велика ли честь для Ивана Григорьевича то, что я называю себя его учеником. Всю жизнь я сравнивал себя с ним, и продолжаю сравнивать, что, видимо, заметно и из этих заметок. Сравнения были не в мою пользу, и я теперь смело могу сказать об этом, потому что Григорьева уже нет с нами. Но я его ученик уже хотя бы потому, что хотел всегда взять лучшее, и если мне этого не удалось, то не вина это моего учителя.

Как жаль, что все мы конечны. Для многих восьмидесяти лет жизни более чем достаточно, но мне очень бы хотелось, чтобы Иван Григорьевич Григорьев жил еще…


 

 

Copyright © 2010-2011 "LES REFLETS - ОТРАЖЕНИЯ "