Русские люди


       
ВЫПУСКИ

Рубрики
Проза
Поэзия
Русские люди
Русская провинция
Тени минувшего
Наша вера
Странники
Мнение
Приглашение
к разговору
Наши фоторепортажи
Увлечённые
Сверхнаучные знания
Даты
Эксклюзивные интервью

Тематические обзоры


ГОСТЕВАЯ КНИГА


 
 
Маргарита БОЯРСКАЯ

 

СТАРЫЕ ВЕЩИ

ЧЕТЫРЕ ВОЛЧКА (сказка)

 

СТАРЫЕ ВЕЩИ
 

Бывает, что под музыку нахлынут воспоминания, неожиданно всплывёт в памяти какой-то яркий случай из детства. Я не знаю, что это за музыка, но её такты, как шаги, вымеряют время в далёкое прошлое…

Вспомнился огромный, окованный медными полосами, мамин сундук. Он запирался на внутренний замок с музыкальным звоном, а внушительных размеров ключ от нас тщательно прятался. Заманчивое царство маминого богатства... Ничего особенного в нём не было, но ничто так не разжигает детское любопытство, как запрет и ограничение доступа к чему-то…

Мама сердилась, если я пыталась что-то тайком достать из её сокровищ. Под её строгим взглядом запретная вещь тут же изымалась, водружалась на место, сундук быстро закрывался, и ключ снова прятался.

Но однажды мама сама позвала меня к своему тайнику:

– Ладно, иди посмотри… Что ты так рвёшься к этому сундуку? Ничего особенного тут нет. Память моя тут живёт…

И она на моих глазах стала доставать из недр сундука одну вещь за другой. Сначала с самого дна появилось что-то полосатое. В развернутом виде это превратилось в маленькую детскую рубашку.

– А зачем,.. – начала было я.

– Молчи и слушай, – оборвала меня мама, – Мирочкина распашонка. Моя первенькая… Померла…

Она прижала эту память пережитого горя к губам и закрыла глаза.

– В честь матери моей, Миропьи Андреевны, названа... Наверно, она её и забрала. Меня любила, а её взяла. Вот ангелочком меня и ждёт на небесах, когда явлюсь туда.

– Ой, не надо, – испугалась я, – Как же мы-то без тебя?

– На всё Божья воля, – ответила мама и продолжила свой рассказ:

– Да, приболела тогда Мирочка, измучилась я с ней, а тут она успокоилась, и я задремала. Вижу сон: будто в церкви нахожусь, и детей много грудных, и все спят такие хорошенькие, толстенькие, чмокают губками во сне. И среди них моя Мирочка, такая маленькая, худенькая. Так жалко её стало, что проснулась внезапно и к Мирочке бросилась. А она, детка родная, во сне ушла от меня…

Мать отвернулась. Окроплённая слезой, полосатая распашонка вернулась на место.

– А вот тут – ложки серебряные. Девчонкам раздам на свадьбы.

Девчонки – это мы. Нас четверо, хотя себя к этому богатству не причисляю.

Я – от другого отца, и разницу эту всегда чувствовала. Помню, как была ссора между сёстрами, из-за серёжек золотых с рубиновым камнем. Кому достались – не помню, но не принесли они счастья: рубиновый камень – мстительный, не терпит ссор и скупости, и принадлежать должен представителям только определённых знаков зодиака. А я почему-то с детства боялась этого сундучного богатства и не хотела его.

Следующая вещь – «газовый» платок. Такой прозрачный и мягкий, почти невесомый. Его можно сжать в кулачок полностью, и не заметишь, что он есть в руках.

Фильдеперсовые чулки поразили своей прочностью, шелковистой непрозрачностью: похожие на плотный капрон, но с серебряным отливом.

– А вот и для тебя, – сказала мама, вынимая сине-белую трубочку, перевязанную тесёмкой.

Это была заготовка для матроски: воротник, манжеты. Осталось только пришить к белой блузке, даже к пионерской, и – готово. Но у мамы была любимая отговорка: «Некогда, когда-нибудь сошью…» Так и осталось это заветное одеяние недошитым. И когда в кинохронике видела детей Николая Второго в таких же точно матросках, вспоминала свою заготовку. Может, и в нашем роду эта реликвия передавалась по наследству с тех самых времён?

Следующей вещью была сложенная в занятный треугольник вышитая бархатная тюбетейка. О ней мать ничего не сказала. Я только успела заметить, что внутри она из красного шёлка. Загадочный треугольник исчез так же быстро, как и появился.

А в руках мамы уже белый подворотничок, ещё сохранивший твёрдость крахмала.

– Володин, – родное лицо сжалось, губы втянулись, а тонкий нос, когда-то очень красивый, заострился. Володя – отец трёх моих сестёр. Осуждён по пятьдесят восьмой статье. Погиб от кровохарканья при избиении в хабаровских застенках. Ему отбили лёгкие. Так сказал его товарищ, чудом выживший и вернувшийся в Енисейск.

А маме часто снился один и тот же сон: будто приезжает её любимый Володя с чемоданчиком, а идти ему некуда. Мама рада его приезду и, плача, говорит: «Ну как же –некуда нам с тобой идти? – Пойдём к Рите!» Кто такая Рита, он не знает (ведь меня тогда ещё на свете не было), но легко соглашается: «Пойдём к Рите».

И, как занавес, – сон прерывается. Но методично, в той же последовательности, он повторяется снова и снова. Мужа давно реабилитировали, а накрахмаленный подворотничок наводит на воспоминания оживающего сна и о куске прожитой счастливой жизни...

Как память о светлых минутах вынимались две спящие фарфоровые куколки с золотыми волосами, разбросанными по воздушным фарфоровым подушкам. Может, раньше это был изыск мещанства, но меня они приводили в восторг. Как и норка из дорогого коричневого камня с мышкой, принёсшей к себе в гнездо перламутровое яйцо, величиной с большой грецкий орех. А зеркало и чуть подбитые цветочные вазы вызывали восхищение мастерами прошлого. Это – подарки Володи. И уже мало интересны юбки с высокими талиями, какие-то платья, давно устаревшие, хранящиеся по привычке, на всякий случай...

Все эти наряды – ничто по сравнению с семейным альбомом, родословной памятью предков, кого уже не воскресить и невозможно представить, не увидев снимка.

Вот фотография на толстом картоне, какого сейчас не увидишь. Бабушка Миропья Андреевна, с красивыми волнистыми чёрными волосами, в пышной юбке (возможно, и с кринолином), дополняет наряд кружевной воротник: красивая дама, сидящая в кресле. А рядом – семнадцатилетняя девушка, моя мама, с русой косой, в длинной юбке. Рука на плече бабушки. Мы не можем представить наших матерей молодыми, а фотографии творят чудеса. Я проникаюсь к бабушке любовью. Изверг-муж изводил её своей ревностью. Она не была виновата в своей красоте. Чтобы не пугать детей, молча страдала, привязанная к кровати, избиваемая мужем-кровопийцей. И только подросший старший сын Андрей однажды пригрозил отцу, увидев незаслуженные побои. Испуганный отец прекратил истязания, но ревновать красавицу-жену не перестал. Вскоре его призвал Бог к ответу на небесах.

Во время Великой Отечественной войны погиб Андрей, благородный юноша, фотография которого тоже хранилась в альбоме.

После смерти тирана-мужа бабушка вышла замуж за моего будущего деда, от которого появилась поздняя дочь – моя мама. Дедушка Ефим был добрым, тихим, благородным и интеллигентным. Только мало им довелось пожить вместе – Господь прибрал и его.

Настрадавшаяся бабушка, получившая в награду за истязания кусочек счастья в конце жизни, не выдержала разлуки и отправилась на небеса вслед за мужем Ефимом, оставив трёх оперившихся детей и любимую четвёртую – семнадцатилетнюю дочку – мою маму на самостоятельную жизнь.

Плохо, что мы не интересуемся своими корнями, не ведаем родословной. Редко кто знает до второго-третьего колена своих предков, и только фотографии в альбомах хранят эту наследственную память.

Почему-то в нашем роду чаще умирали дети-первенцы. И потому в альбоме была особая страница, которой я по детской наивности боялась. Весь в цветах – сын маминой сестры Федя. Её внучка Эличка, круглая отличница, умерла за партой на выпускном экзамене, написав сочинение на «отлично». Грустные глаза этой девочки вместили целый мир непрожитой жизни. Фотографии Мирочки в этом альбоме нет, и её невозможно представить. Из детских страхов я быстро перевёртывала страницы этого семейного некрополя. А когда поведала об этом маме, она грустно улыбнулась:

– Живых надо бояться…

Но увидев моё испуганное лицо, добавила:

– Когда умру, не надо снимков, хочу в памяти живой остаться...

Завет мы исполнили.

Быстротечное время вершит события и судьбы. При переезде из Дудинки в Красноярск громоздкий сундук был подарен бабушке-соседке, а семейные реликвии и альбом перекочевали в старый чемодан, который исчез навсегда во время переезда. А вместе с чемоданом исчез и альбом, и единственный снимок любимого мужа Володи: высокого, бравого, в военной форме, с лучистыми глазами, неутомимого и доброго… Он всегда помогал нуждающимся, потому что сам пережил в детстве все «прелести» бедности и нищеты, когда родителей выслали из Польши после неудачного восстания. Острая боль пронизывает сердце при воспоминании об украденном альбоме, о фотографиях, совершенно ненужных посторонним людям. Жаль исчезнувших снимков сибирской жизни, где Владислав (по материнской прихоти называемый Володей) вместе с детьми, залепленные снегом, в больших длинных санках катятся с горы, весёлые и счастливые...

Как тут не вспомнить знаменитого художника Сурикова и не улыбнуться простодушным забавам сибиряков.

Вместе с исчезнувшим альбомом канули в Лету, в бездонный обрыв беспамятства не только снимки – стёрлись судьбы репрессированных родных людей, их близких, узнавших о жестоком вердикте «без права переписки» (что означало – смерть), обездоленных детей, привлечённых к ответу за отцов. Многое могут рассказать старые альбомы России, объединённые похожестью судеб и болью, которую не забыть и не унять.

Уходит старое поколение, а новое альбомы не смотрит или попросту выбрасывает при переездах. И любители антиквариата крадут, что плохо лежит. Бог им судья. Украденные вещи мстят за хозяина. Краденое счастья не приносит. Пренебрежение заповедью «Не укради» рано или поздно заканчивается продолжением Евангелия: «Аз воздам"...
 

 

ЧЕТЫРЕ ВОЛЧКА
Сказка
 

Четыре деревянных волчка живут в одном целлофановом мешочке. По бокам у каждого из них нарисованы по четыре разноцветных кружочка, которые при раскручивании сливаются в сплошную круговую линию.

Первый, солнечно-жёлтый, – аккуратный, вежливый, исполнительный, пел долго, ровно раскачивая бока, чётко показывая изогнутость красной линии. Но он не любил измены и изменений в жизни, о чём говорил его жёлтый цвет.

Второй, синий волчок, – степенный, несколько ленивый, будто исполняя прихоть своего хозяина, старался поскорее завалиться куда-нибудь на бочок да откатиться подальше в уголок: помечтать да повитать в облаках.

Третий, огненно-красный, был так и сяк, зависел от настроения, радужного или грустного, потому и вертелся каждый раз по-новому.

А четвёртый, зелёный волчок, самый беспокойный, был непредсказуем, как малое дитя. Не зря же говорят: «Молодо - зелено»... Он, вращаясь, переваливался с боку на бок, толкал своих братьев и пел мало, но очень весело, чем смешил малышей. Всю свою жизнь он останется простачком, зелёным малым, весёлым другом детей. А быть степенным – успеется... Дети хотят озорничать, поэтому подбадривают, подталкивают весельчака, и их любовь дорога зелёному шалуну.

Вот так и живут четыре волчка в целлофановом мешке, любя и уважая друг друга, принося радость и веселье своим маленьким друзьям.

 


 

 

Copyright © 2010-2011 "LES REFLETS - ОТРАЖЕНИЯ "